Ввиду весьма низкой литературной образованности массовый графоман лишен возможности следовать литературной моде, и ему остается полагаться на более близкий ему материал — русскую и советскую классику из круга школьной программы. Эта литература давно растворилась в “общих местах”, превратилась в фразеологию, неотличима от “скрепляющего раствора”, поэтому вычленить ее из потока иногда не просто. Тем не менее самые добротные и гладкие кирпичи привычного цвета сделаны по “отцовским” технологиям:
“Ах, наше беззаботное, милое детство. Как, на удивление, быстро и незаметно ты проходишь, подводя нас за руку к порогу нашей юности... Мы стояли на развилке дороги жизни, полные радости и надежд на светлое будущее...”
Или:
“Мимо пробегали вереницы домов, едва прикрытые молодой зеленью аллей. Солнечные блики, весело играя, отражались в стеклах...”
Чем “наивнее” графомания, тем скуднее ее запас литературных аллюзий и образцов. В ней концентрируется лишь наиболее удобное для воспроизводства — давно сложившееся, “упакованное”. Именно поэтому в поисках регулярных законов, которые управляют литературным творчеством “начинающих писателей”, логично обращаться к простым формам письма. А в них доминирует сентиментально-любовный жанр — самый массовый и формульный. Пожалуй, это базовый жанр для писательства вообще, если вспомнить о юношеской лирике, которую лишь малая часть авторов покидает, чтобы обнаружить себя в “большой” литературе.
В этом контексте поиски “кирпичей” сразу приводят к собственно “формульной” литературе — “карманным романам”3, которые иногда благодаря серийности и массовости относят не к литературе, а к средствам массовой информации и коммуникации. Присутствие такой литературы как самого очевидного и навязчивого любовного дискурса в графоманских произведениях дано непосредственным и явным образом. Кажется, достаточно обратиться к любовной тематике, чтобы сразу начать писать дамский роман импортного типа. Интернет-авторы действительно используют его наиболее клишированные приемы: здесь часто “крадут спокойствие”, “дарят счастье”, ощущают “нежность манивших губ”, “тонут в страстном поцелуе” и т. п. В наибольшей степени это касается описаний:
“Она была в изящном темно-зеленом костюме, который очень шел ей. Приталенный жакет и узкая короткая юбка подчеркивали красивую фигуру и стройные ноги в дымчатого цвета чулках и модных туфельках. Умело подкрашенная, с красиво уложенными волосами, она выглядела неотразимо”.
Или:
“...шелковистые, черные, как вороново крыло, волосы, словно ручейки, струящиеся по плечам, от них исходит тонкий аромат жасмина, и этот сладкий запах дурманит, сводит с ума... Длинные темные ресницы порхают, словно бабочки, отбрасывая тень на нежные щеки”.
Однако подсознательная ориентация на поэтику “карманного романа” вовсе не приводит к ее точной репродукции, законы жанра не срабатывают, хотя автор этого очень хочет: почти любая попытка создать “кондиционный” любовный роман заканчивается неудачей. Под “говорящими” именами-никами (“Бегущая в ночи”, “Дикарка” и другие) авторы вывешивают на серверах свободной публикации свои тексты о “несчастной любви”, “боли”, “усталости” и “слезах”. Эти “формулы” явно берут начало в других жанрах — для этих кирпичей существует иная глина.
Вряд ли неудачи в создании произведения жанра массовых романов связаны лишь с литературной неумелостью авторов. Скорее это происходит благодаря совершенной неадекватности глянцевых любовных сюжетов другим, более естественным и прочным, основаниям любовной литературы. Относительно недавно в поле внимания филологов и фольклористов попала “наивная литература” — тот род письменности, у авторов которого отсутствуют не только претензии на создание литературного произведения, но и на письменный язык вообще (тем более язык литературный). Собственно художественных текстов среди наивной литературы почти нет. Все они относятся к жанру “девичьих рассказов”, переписываемых друг у друга девушками старших классов, и повествуют о первых опытах любовных отношений. “Девичья” литература не менее клиширована, чем массовый любовный роман, но основным отличием, кроме вполне понятной бедности лексики и грамматических нарушений, является обязательность трагической концовки (“их похоронили в одной могиле” — вот одна из формул финала):