Свободу смешивать непостижно глубокое с неприкрыто абсурдным, умиление со страшилкой, диковатые россказни с истинными свидетельствами — такую свободу Кучерская обрела именно благодаря стилизации, не слишком, впрочем, педантической, больше — шутливой, старинного жанра духовной письменности. Книжка ее — стильная, художественная, потому нисколько не дидактичная, хотя очень и очень поучительная — для желающих учиться. Мы должны сами, без авторской метки, успевать переключаться с регистра на регистр: с нехитрого анекдота “Один батюшка был людоедом…” и прочих подражаний иерейскому фольклору (в книжке, кстати, фигурирует Михаил Ардов под именем отца Мисаила) на бесценный рассказ о посещении великого старца о. Николая на острове Залит; с забавно переложенного на монастырский лад популярного сказочного сюжета о премудрой терпеливице, исполняющей с помощью ангельских сил неисполнимые наказы злой госпожи игуменьи, на записанные как бы с диктофона (здесь — искусство!) потрясающе бесхитростные признания женщины, которая все раздала и оставила по слову Христа и прилепилась с малолетним сыном к Дивеевской обители; с пародийных “рассказов для чтения в воскресной школе”, живо напоминающих “вредные советы” Г. Остера (в этом “патерике” вообще много чего сказано о том, как не надо ), — на краткие повествования о юродивых и блаженных, чье “шокирующее” поведение не вызывает у рассказчицы сомнений в их сокровенной мудрости.
Короче, это писательская стратегия, в духовном плане именно “юродством” и зовущаяся, а в литературном плане — парадоксализмом. Ларчик с двойным дном — оставляющий за читателем свободу выбора любого из двух его уровней, а верующую душу отваживающий от фальшивых надрывов.
“Братия спросила старца: „Скажи, отец, где лучше строить нам сарай для дров? Поближе к забору или рядом с банею?” — „Где хотите”, — отвечал старец”.
Псалмы Давидовы. Перевод С. С. Аверинцева. Киев, “Дух i Лiтера”, 2004, 151 стр.
Аверинцев перевел на русский (разумеется, обращаясь и к масоретскому тексту, и к Септуагинте и сверяясь с традиционным славянским переводом) и представил здесь пятьдесят псалмов, то есть треть всей Псалтыри. Это, поясняет он в кратком предисловии, первичный, исходный опыт богообщения, “в непредставимой дали времен”, “где человек кричит изо всех сил, зная, что за пределами мира его слышат”. Переведены в числе прочих псалмы самые знаменитые, самые употребляемые в богослужении, “слова, которые давным-давно знаешь наизусть, но которым не перестаешь удивляться”: “Блажен муж…”, “Помилуй мя, Боже…”, “Благослови, душе моя, Господа…”, “Живый в помощи Вышняго…”. (Вот, ничего с собой не могу поделать, как бы ни были хороши аверинцевские переводы, а перечисляю зачины псалмов по-славянски; знакомый славянский текст проступает сквозь русскую речь, как, прошу прощения за кощунство, “Союз нерушимый республик свободных” сквозь “Россия, священная наша держава”.)
Опыты Аверинцева — не первые в своем роде; я не говорю о всем известных переложениях псалмов русскими поэтами начиная с Симеона Полоцкого, но, скажем, недавно в “Вестнике РХД” печатались извлеченные из архива переводы Г. П. Федотова. Но, может быть, в переводах Аверинцева рельефнее всего выявлено, что псалмы — не просто поэзия, а собственно стихи, ритмизованная речь, приспособленная для пения; в ушах у переводчика ни на минуту не смолкает их ивритское звучание, и мы вслед за ним различаем строфы-куплеты и едва ли не мелодию (прочитайте великолепный перевод псалма 113/114).
Мне же в книге всего интереснее две приложенные к этой “избранной Псалтыри” статьи. В них, как ни странно (совсем не странно!), разрешаются те самые задачи, что по-своему решала молодая писательница в причудливом своем “патерике”, но стоят они теперь перед христианским ученым-библеистом. Как соединить научную добросовестность с неизбежной ангажированностью конфессионального мыслителя (статья “Ветхий Завет как пророчество о Новом. Общая задача глазами переводчика”)? Непроясненность таких вопросов “для чуткой совести не может не быть травматической”. И проблема, убедитесь сами, разрешается — со смирением и дерзновением. Можно ли совместить скрупулезную и объективную филологическую экзегезу с пылким уроком моральной теологии? Оказывается, можно (статья “Вслушиваясь в слово: три действия начального стиха первого псалма — три ступени зла”). Не удержусь перечислить вслед за автором эти “три ступени” (речь идет о тексте псалма “Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых…”, вводного, как считает Аверинцев, по отношению ко всей Псалтыри), — может, кто и задумается. Ходить к нечестивым — опасная духовная неразборчивость, но от нее еще можно вовремя избавиться; стоять на путях грешных — это уже выбор позиции (например, героическими террористами), дело уже хуже; сидеть в собрании развратителей — хуже некуда, это состояние покоя во зле, стадия цинизма, “шедевр сатаны” (“Как говорят наши современники, расслабьтесь”, — саркастически комментирует автор).