Но привлекательность книжки — не в этой истории, да и не в литературном уровне, вполне, впрочем, удовлетворительном. Привлекает, даже очаровывает юмористическое приятие своего места на “празднике жизни”, — а это действительно праздник (хотя название чуть подсвечено иронией), потому что никуда не деваются роща, река, рассветы и закаты, звездное небо и ежевесенняя весть о том, что “Христос воскресе из мертвых”, которой радуется горстка чистых душ. Фон же — если можно назвать фоном рутинное бытие — беспробудное пьянство, суеверия, пять-шесть прихожан за литургией, а для батюшки-строителя и его единичных помощников — изо дня в день “благодатная разгрузка церковного кирпича, то земляные, то малярные послушания”… Жить без всяких иллюзий, но с великим упованием — научиться бы этому у Алексея Лисняка! “Как и любой храм, разграбленный трудящимися во время безбожной власти…” — умная и беззлобная усмешка, выраженная едва ли не по-зощенковски. И неустанная готовность прийти на помощь неупасенным душам, научить хоть чему-то доброму, в том числе и вот этими своими рассказиками. Только раз прорывается по-человечески понятная горечь: отпевают заведомого пакостника, спьяну замерзшего в сарае, и батюшка, много от него потерпевший, по чину молится о вселении души покойного туда, “идеже несть ни болезнь, ни печаль, ни воздыхание”, а у самого на сердце кошки скребут. Но обида проходит легкой тенью — мелькнула, и нет ее.
Некоторые рассказы, особенно “Словно блаженная Ксения”, могли бы без диссонанса пополнить “Современный патерик”, да и сам автор — оказаться среди его героев. А юмор — без него вера грозит обратиться в фанатизм, в “идеологическое православие”.
Олеся Николаева. Испанские письма. Книга стихов. М., “Материк”, 2004, 83 стр.
Мне уже приходилось писать о не менее значительной книге стихотворений Олеси Николаевой “Amor fati” (см. “Новый мир”, 1998, № 11). В той книжке цикл “Испанские письма” был начат, теперь же — разросся до двадцати одного стихотворения. Он сразу приковал внимание всех, кто ценит сложную и тонкую, убегающую от определений и “далеко заводящую” игру поэтических смыслов. Раньше я замечала, что это не “римские стихи” Бродского с их прямой аллюзионностью. Теперь добавлю, что это и не “Александрийские песни” Кузмина с их стилизованным колоритом, опосредующим лирическую интимность. Чтобы оказаться в “Испании мысленной”, поэту пришлось пережить некую неназываемую травму, перешагнуть через невидимую на картах черту, спровоцировать чистый экзистенциальный опыт разлуки. “Дорогой! Испания — это такая страна, куда ни с каких дорог не завернешь, даже если захочешь… / Здесь просто оказываешься однажды, / Обнаруживаешь себя. Входишь сюда на вдохе… / Ах, не то чтобы сделался вовсе бесчувственным, нет, но своя / жизнь глядит незнакомкой какой-то, испанкой, и локон завился…” Это Испания Поприщина, который не сошел с ума, оберегаемый от такого исхода ангелом поэтического воображения. Да и ум слишком обширен, чтобы так прямо с него и “сойти”; Олеся — редкий поэт, у которого ум и вкус не осаживают лирической энергии, доходящей порой до фортиссимо. Поэтому ее Испания-Россия (“Дорогой! Испания — сухая, выработанная земля” — “Ох, как сурова зима в Испании”) двоится сразу и как “безумное” наложение видений, и как интеллектуальная игра в переходы туда-обратно, и как социальное взаимоподобие (для чего, кстати, есть реальные основания), и как дрожь души, силящейся попасть в фокус, уцепившись “за архангельский меч Михаила”: “Здесь, в Испании, можно погибнуть за милую душу!”
Эти переливы любо-дорого смаковать, но меня захватили первые разделы книги — силой смятения, которая, можно сказать, вышибает героиню из ее привычного (со всеми оговорками) образа “мудрой девы”. Стесненность в однажды выбранном уделе-имени: “О, как жаль не бывшего — и Ольги / Вигилянской, у нее изящней / получился б этот праздник жизни, / этот выход в сапожке испанском!..” (“праздник жизни” = тискам жизни); мартовский “ропот дурной крови” (“О, март, март! Ты намеренно понижаешь высокое, низкое делаешь еще ниже… дырка в твоем кармане”); зыбкая трясина чудовищного города (“А под нами шевелится ненадежная земля…”), посещения мертвых “меж сном и явью”, реквием по самоубийце. Это — час испытания, опыт утраты цельности, честно внесенный в стих: “Оттого-то мой конь имеет двойную сбрую / И двойную жизнь мою знает — этакую, такую…”