Замечу, что без сообщества граждан, будь то обитатели одного дома, квартала, деревни, невозможно никакое местное самоуправление — а ведь оно, как известно, считается важнейшим институтом гражданского общества. Но сообщество граждан не может строиться на основании нравов подворотни. А это ведет нас к нехитрому умозаключению: в отсутствие необходимых институтов общество и впредь будет делиться на “своих” и “чужих”, то есть жить по законам стаи .
Аномия, то есть отсутствие внутренних представлений о социальной норме, в пределе и превращает общество в стаю. Там, как известно, тоже есть законы — но свои: это право сильного — а в нашем случае, видимо, право богатого . Или бандита. Точнее сказать, богатого бандита, который презирает всякие права.
Вот и приехали.
Бандиты были всегда и везде, скажете вы. Верно. Но социум сам ставил их вне закона: моральное осуждение воровства и насилия наличествовало вне зависимости от того, насколько успешно в каждом отдельном случае действовало государство. Если же общество в целом находится в состоянии аномии, то есть явного размывания всех представлений о социальных нормах, то исчезают даже примитивные возможности социальной саморегуляции.
Замечательно интересный пример аномичного поведения, рассматриваемого субъектом как залог если не жизненного успеха, то хотя бы приемлемого уровня выживания, находим в работе саратовского социолога В. Г. Виноградского “Оружие слабых” (“Социологический журнал”, 1999, № 3/4). Автор приводит (видимо, все же в своей обработке) текст социологического интервью с женщиной, благополучие которой обеспечивается знакомыми мужчинами. Мужчины, естественно, ожидают, что она расплатится с ними своими женскими прелестями, а она всякий раз умудряется их перехитрить — получить свое, так сказать, “задаром”. Приведу фрагменты этого интервью.
“Сейчас у меня есть постоянный друг, он мне помогает. Но я одновременно пользуюсь и другими мужчинами, залетными. Потому что я не могу на него одного, на своего постоянного мужчину, взвалить весь объем услуг и продуктов. Потому что ему, я понимаю, тоже тяжело, у него своя семья есть. Он ведь от семьи отрывает! <...> Я не думаю, что он жадный, но денег он мне почти никогда не дает. А если и дает, то я должна отчитаться за каждый рубль, доложить ему, куда я его потратила. А мне это не нравится! <...> И потом, я стала много и систематически пользоваться такими мужчинами, которые надеются на что-то. Ну, которые надеются меня, так сказать, приобнять. Вот прошу одного из них: „Не отвезете ли меня в райцентр?..” — „Ой, да пожалуйста!” И я еду. А расплачиваться — нет. Отшучиваюсь: „Вы же мне друг! Или — нет?!” — „Конечно, друг!..”” И на этом дело кончается. <...> И потом, у меня их много, мужчин. А я у каждого — одна. <...> В среднем я постоянно использую человек пять-шесть. Но они периодически меняются. Я могу распределить внимание только на пять-шесть человек — чтобы помнить свое поведение, чтобы не спугнуть и не ошибиться...
Я выживаю в основном за счет того, что я женщина. Если раньше мне помощь оказывали семьи, женщины, хозяйки, то сейчас ситуация очень изменилась. Все семьи сегодня постепенно ушли в себя. Поэтому я основную ставку делаю сейчас на мужчин”.
На жаргоне улицы такое поведение называется “динамить”. А на языке социологии описанная героиней структура взаимодействий называется “сетью”. Хотя в данном конкретном примере термин сеть прочитывается как эффектная метафора, но это случайность: сети никто не “раскидывает” специально, они возникают как компенсаторные механизмы, замещающие недействующие социальные институты.