В пожилые годы у Павла Егоровича не было близких друзей и собеседников. И он понапрасну пытался “догнать” своих образованных взрослых детей, читая и пересказывая “Историю государства Российского” или газетные новости. Но все-таки он обрел покой, достаток и почет. Если бы ему пришлось жить в старости не у Антона, который давно понял роль родителей в построении своего жизненного пути, а у других детей (не считая бездомного Николая), то они, думаю, тоже бы постарались.
В конце книги автор неожиданно сообщает про занудного и бестолкового чеховского родителя: “Павел Егорович уединялся в своей <…> комнате-келье, чтобы молитвами и песнопениями поддержать покой в душе. Это был ежедневный апогей ритуальной жизни… Павел Егорович безмятежно и торжественно возводил свой душевный храм. Незатейливый, но храм”. В очередной раз пригвоздив формалиста и деспота словами “ритуал” и “незатейливый”, открыла ли Кузичева в нем, так сказать, существование души? Простила ли ему, наконец, что этот “человек слабого полета” был отцом писателя Чехова? Перед нами один из образцов “благомыслия” — той пустотелой велеречивости, коей, согласно семейному юмористическому мнению, был привержен Павел Егорович, а страницы “биографии семьи” украшены многажды.
“Евгения Яковлевна. Мать”. Это хорошая хозяйка, верная жена, заботливая мать (“наша добрая мать” — слова из меморий сына Александра). Свидетельство молоденькой мелиховской гостьи Т. Л. Щепкиной-Куперник: “Я никогда не видела, чтобы Евгения Яковлевна сидела сложив руки… Принимала и угощала она, как настоящая старосветская помещица… Помню ее уютную фигуру в капотце и чепце, как она на ночь приходила ко мне, когда я уже собиралась заснуть, и ставила на столик у кровати кусок курника или еще чего-нибудь, говоря со своим милым придыханием: „А вдруг детка проголодается?..””3
Автором впервые введена в чеховиану сценка, характеризующая уже почти бессловесную из-за болезни Евгению Яковлевну. “Бабушка” гневалась и, не имея других средств выразить недовольство, яростно плевалась в окружающих. Тогда ее внук, гениальный актер Михаил Чехов, вдруг скорчился и, словно жалкий умалишенный, придвинулся к ней на коленях, что-то бормоча. Евгения Яковлевна затихла, стала гладить по голове “жалкого человека” и невнятно его утешать… Однажды в Мелихове она сказала: “Мои дети любят меня каждый по-своему. И я стараюсь любить каждого из них так, как это нужно именно ему”4.
В главе “Мать” дается, как уже упоминалось, история рода Морозовых, тоже из выкупленных крепостных, а потом мещанско-купеческого. Как и Чеховы, семья Морозовых была очень набожной. Узнаём про мать Евгении Яковлевны, брата, сестру Федосью, которая рано овдовела и жила у Чеховых. Извлечены из воспоминаний и писем отдельные домашние сценки, скандалы московского бедного времени. Большего о матери Антона Павловича поведать неоткуда. А так как все семь глав “биографии семьи” задуманы равновеликими, в текст вставлены не слишком убедительные пассажи с маркерами “наверное”, “должно быть”, “видимо”, и примерно три четверти объема главы с такой же целью заняты тем, что можно назвать кулинарными “наполнителями”. По преимуществу это благочестивые виньетки. Что бы сказать: в семье Чеховых родители молились утром и на ночь, говели, чтили двунадесятые церковные праздники, отмечали именины, по воскресеньям ходили в церковь. Нет, куда там. “Рождество, Пасху, именины всех чад и домочадцев, день бракосочетания родителей отмечали пирогом, закусками. На Пасху Евгения Яковлевна ждала первого удара с колокольни Ивана Великого в полночь и благовеста во всех московских храмах. Тогда она крестилась. „Господь снова привел встретить светлый праздник”. Всю неделю ели куличи, пасху, непременный окорок, троицкую телятину”. Очень трогательно, почти как у Ивана Шмелева. “…Все православные праздники: Рождество Христово, Крещение Господне, Благовещение Пресвятой Богородицы, Пасху, Вознесение Господне, день Святой Троицы, Преображение Господне, Успение Пресвятой Богородицы, Покров Пресвятой Богородицы. И, конечно, свой день ангела…” чтил Павел Егорович в Мелихове. “В Ялте <…> некому было напомнить про Аграфену-купальницу в июне, Прокла-великия росы в июле. Но дни, именуемые Рождество Пресвятой Богородицы, Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня, Сретение Господне, Благовещение Пресвятой Богородицы, Святого Пантелеимона Целителя, Преображение Господне, а также праздники в честь чудотворных икон Божией Матери Владимирская, Знаменская, Иверская, Казанская, Почаевская, Смоленская, „Всех скорбящих Радосте”, „Неувядаемый Цвет”, „Утешение”, „Умиление”, „Утоли моя печали”, конечно, помнились и чтились”.