Лида явилась первой. Саша считал признаком хорошего тона несколько припоздниться, хотя Лида была уверена, что он уже где-то поблизости — стоит под Юриной дверью, поглядывая на свои любимые часы “Юность”. Лида села в предложенное Юрой кресло. Заметив сильное смущение Юры, она тут же успокоилась. Чтобы занять гостью, Юра торопливо познакомил ее со своими нотами, с клавирными концертами Моцарта, которые он с Шестопаловым разбирал с точки зрения формы, гармонии и контрапункта. Тут явился Саша. Лида слышала, как они препираются в прихожей из-за обуви, которую Саша хотел во что бы то ни стало снять, а Юра отвечал, что в нормальном доме делать это не принято. Но Саша проявил несгибаемую волю и прошел в комнату в носках. Взглянув на принаряженного Сашу, Лида почувствовала укол в сердце; она отвела глаза, не в силах воспринять всю прелесть облика Саши, каждый раз для нее новую… Саша пришел без вафельного торта, но принес с собой тему для беседы, которая вмиг затмила Моцарта.
…Город наводнила странная надпись, появившаяся на стенах домов, трансформаторных будках, заборах, асфальте — слово “Хиго”, написанное в центре червонного сердца. Что означает это слово с сердцем и скрещенными мечами под ним, не знал никто. Одни предполагали, что это скорее всего название какого-то заграничного ансамбля, типа Битлов, другие видели в эмблеме “Хиго” знак воровской шайки, время от времени грабящей квартиры. Юра разделял мнение о шайке, потому что грозное слово “Хиго” вместе с мечами, намалеванное шариковой ручкой, появилось на двери квартиры Шестопалова незадолго перед тем, как профессора обчистили, — унесли все наличные деньги и две картины Игоря Грабаря, с которым музыкант был когда-то дружен. Саша явился со своей версией. Он сказал, что “Хиго” — испанское слово, означающее то ли смерть, то ли совесть, он точно не помнит. “Ты владеешь испанским языком?” — спросил Юра. У Саши был готов ответ. “Нет, конечно, но я читал стихи Фредерико Гарсия Лорки, и там мне попалось слово” „хиго””. — “Ты читал Лорку!” — с нажимом в голосе произнес Юра, не воспользовавшийся промахом Саши, ибо имя поэта было не Фредерико, а Федерико. Лида поддержала Сашу, сказав, что тоже встречала это слово у Лорки и ей кажется, что оно означает какой-то старинный испанский танец. “Вот как, — несколько сбавив тон, сказал Юра. — Не заглянуть ли нам в словарь?..” Вернувшись из другой комнаты, он недовольно буркнул: “Нет там такого слова”. Саша напористо сказал: “Ну и что? В словарях нет ни слова „чувиха”, ни слова „ништяк”, которые все знают без всяких там словарей”. Юра выразительно пожал плечами, демонстрируя свое презрение к сленгу. “Тогда согласимся с версией Саши”, — сказала Лида. Юра поднял руки вверх: “Сдаюсь. Пусть будет старинный танец”. Но Саша стоял на своем: “Не танец, а смерть. Или совесть. Это точно”. — “Может, и так, — сказала Лида. — Я точно не помню”. Тут пришла Ксения Васильевна и, с порога выяснив предмет спора, выступила на стороне гостей. “Какое еще слово можно поместить в середине нарисованного сердца? — без тени улыбки сказала она. — Конечно, совесть… или любовь?” — “Нет, смерть”, — уперся Саша. “Или смерть”, — согласилась Ксения Васильевна. Сказав это, она ушла в другую комнату и через минуту вернулась в домашнем платье с белым, как у Лиды, воротничком. Ксения Васильевна поблагодарила гостей за торт, обращаясь к Лиде и Саше одновременно (Саша при этом смотрел на циферблат, выразительно выгнув кисть). “Чай или кофе?” — спросила Ксения Васильевна. “Лично я кофе не уважаю”, — отозвался Саша, и Юра мгновенно открыл рот, чтобы объяснить приятелю, что кофе нельзя уважать или не уважать, но Ксения Васильевна, остановив его движением руки, произнесла: “Отлично. Значит, чай”, — и Юра был вынужден проглотить свое замечание.
Ксения Васильевна принесла из кухни поднос, на котором помещалось блюдо с нарезанным вафельным тортом, три маленькие тарелочки, три чашки с чаем и три розеточки с вишневым вареньем. На чашках, блюде и тарелках были изображены букетики незабудок. Разговор с “Хиго” перешел на Лорку. Лида сказала, что поэт был к тому же замечательным художником. Саша положил на свою тарелку кусок торта и попытался есть его ложечкой. Ксения Васильевна, заметив его оплошность, поставила свою чашку на поднос, взяла кусок торта руками и откусила от него. Саша тут же отложил ложечку. “Художник? — переспросила Ксения Васильевна. — Да, конечно, он и был дружен с художником Сальвадором Дали… Недавно в „Иностранной литературе” поместили его странную картину, я вам сейчас покажу…” Она взяла лежащий вместе с нотами на крышке рояля журнал, в котором была напечатана картина, изображающая циферблат часов в виде яичницы-глазуньи. “Оригинально, конечно, — сказала Ксения Васильевна, — но вряд ли будет справедливым только так изображать образ времени, которое очень многолико”. Она коснулась рукой запястья Саши. “Время — трудноуловимая штука, — согласился Юра, — но воображение художника отталкивается от конкретных вещей”. Лида с жалостью подумала о Саше, который, наверное, чувствовал себя не в своей тарелке. “А ты что скажешь, Саша?” — Ксения Васильевна, как хозяйка, должна была включить замолчавшего гостя в обсуждение предмета. “Не представляю, чтобы время можно было жарить на сковородке”, — сказал Саша. “Ты прав. Оно употребляется нами в качестве сырого материала”, — ироническим тоном заметила Ксения Васильевна. Лида с гордостью подумала, что Саша в простоте душевной высказался умнее всех. И тут Саша, прокашлявшись, точно горло у него пересохло от смелости или боязни показаться смешным, с кривой усмешкой произнес: “У композитора Генделя есть оратория „Триумф времени и правды”. Там… — Саша поднял палец вверх, — триумф, а здесь, — он ткнул пальцем в журнал, — насмешка какая-то…” Его собеседники переглянулись. Лида знала у Генделя только одно произведение — “Музыку на воде”. Мама слушала ее, желая, как она выражалась, “набраться барочного здоровья”. “Краснощекая музыка барокко”, — говорила она.