НАШ ПОСЛЕДНИЙ...
Я уже упоминал о том, что Эрвин вскоре остался один. О нашей войне, разумеется, никто из взрослых не знал. Даже Зинка не проболталась. Было еще несколько сражений, с разбитыми русскими и немецкими носами, и “группировка” Эрвина начала таять. Сначала вместо шести пришло пять человек, затем — четверо, потом — трое, следом — двое... И остался только он.
Напрасно Леонид предлагал ему капитулировать, признать окончательное поражение, — Эрвин наотрез отказался. Все-таки он был, как ни крути, настоящим бойцом.
— Тогда мы возьмем тебя в плен, — заявил Леонид.
Зинка громко переводила.
— Не выйдет, — откликнулся Эрвин. Он даже не думал прятаться в своем окопе.
— Почему?
— Живым я не сдамся.
— Значит, возьмем тебя неживым. — Вероятно, Леонид решил его просто попугать, когда вдруг вынул из кармана револьвер и пальнул вверх. На мой тревожный слух, дамское оружие прозвучало довольно громко.
Эрвин не шелохнулся, по-прежнему стоя над окопом.
— Ты теперь последний, — крикнул Леонид. — Тебе капут.
И вновь выстрелил. Не думаю, что он был таким уж метким, но Эрвин внезапно схватился за мочку уха, и пальцы у него потемнели от крови. Не знаю, хотел ли Леонид его и правда убить или снова брал на испуг, считая, что не заденет. Он нам об этом так никогда и не сказал.
Затем Эрвин исчез в окопе и вновь появился — с гранатой в руках. Это была в общем-то знакомая нам граната — находили такие в России, — похожая на консервную банку на длинной ручке. Мы все так и бросились почти плашмя в окоп. И тут раздался взрыв! Хорошо, что граната взорвалась перед бруствером. Нас хлестануло землей, а не осколками, но взрыв произошел ближе к Леониду. Мы испуганно уставились на него. Он сидел на дне окопа, странно выпучив глаза, и молчал. Зинка подползла и ущипнула его, он дернулся.
— Живой! — истошно вскричала она.
Послышался топот ног, мы встали, на поле появился военный патруль с винтовками — усатый сержант и молодой рядовой. Вообще в патрулях всегда трое: офицер и двое бойцов. Почему не было офицера, не знаю.
— Что случилось?
Мы поняли, о чем спрашивает сержант, только по шевелению его губ. Оглохли после взрыва.
Патрульные осмотрели Леонида, не нашли никаких ранений, и усатый знающе произнес:
— Оглушило. — Мы уже начали смутно слышать.
— Надо срочно в госпиталь, — заверещала наша медсестра-переводчица Зинка и оглянулась.
Эрвин тоже вылез из своего окопа.
— Это он, он гранату кинул! — закричала она, тыча вихляющейся рукой в сторону Эрвина.
Патрульные мгновенно поняли, что тот — не наш, а немецкий.
— Ах ты!.. — яростно сорвал с плеча винтовку усатый. — Мало вам — родненьких моих убили и теперь снова наших сыночков гробите!
Эрвин не пытался ни убежать, ни снова скрыться в окопе. Стоял неподвижно и, сжав кулаки, глядел на него.
— Не надо, дядечка! — подпрыгнула Зинка, сбоку хватаясь за винтовку.
— Она все перепутала, — словно по сигналу, наперебой загомонили мы разом. — Гранату разряжали, и вдруг рвануло!.. А он хотел к нам подбежать, предупредить!
Странно, умению врать никого не учили, но умели все.
— Да ну вас к черту! — поостыл усатый. Повесил на плечо, как на вешалку, винтовку.
— Его в госпиталь надо, — вновь спохватилась Зинка и опять бросилась к Леониду.
Эрвин постоял еще немного и медленно пошел прочь. Потом побежал, побежал и пропал.
ШАРИК
Леонид попал не в советский, а в городской госпиталь. В воинской части была только амбулатория, а до военного госпиталя надо было ехать километров тридцать.
Легенда — “сами разряжали гранату” — осталась в силе. Показания патрульных и наши совпадали, хотя что тут достоверного? Показания патрульных были с наших слов.
Для начала нас, кроме Леонида и Зинки, выпороли дома. Меня выдрал офицерским ремнем отчим, и я сквозь слезы злобно кричал:
— Ты не имеешь права! Ты не мой отец!
Мама была на его стороне. Она так испугалась за меня, что искренне считала: хорошая порка пойдет мне на пользу.
Я пообещал сам себе: “Вырасту — и убью старлея”. После этого быстро полегчало. В любую отместку всегда надо выбирать самые крайние меры, тогда их, поскольку невозможно выполнить, легко отменить. Но обязательно сказать гневно вслух: “Ну, ты меня еще попомнишь!”, или того проще: “Мы еще встретимся!”