ответствуя, небо ей бросило пригоршню звезд.
Уже не включатся в подкорку иные напасти,
пока не забыто ночное шуршание зла.
Уйми эти страсти. Отведай последние сласти.
Припомни бесцельно, какою красоткой была.
* *
*
Пальцы серых обезьян...
Зинаида Гиппиус.
Множа морок и обман,
неправдоподобно тонки
пальцы серых обезьян,
их нечистые ручонки,
их змеистые хвосты,
позвоночный хруст удавки.
Мне невинно лгут цветы
на невинной нежной травке.
Но, святой и крепкий Бог,
велика Твоя поблажка:
слышу детский голосок,
сходный с жалобой барашка.
* *
*
Велика вероятность метели
на исходе этой недели,
велика вероятность того,
что усмешкой двусмысленной праздник
обернется и свечка погаснет
на столе ни с того ни с сего.
Сквозняки без спроса гуляют,
тот, кто ежится, дверь затворяет,
запирает щеколдой окно.
А у нас тут — вольная воля,
словно в замети чистого поля,
словно третьего не дано.
На исходе этой недели
велика вероятность метели,
велика вероятность того,
что оскалом немыслимым праздник
обернется и свечка погаснет,
даже если поверим в него.
Кто стучится? — Никто не стучится.
Одинокая старость случится? —
Мы ее поджидали давно,
как ползущую к цели улитку.
Отвори потихоньку калитку,
отвори слуховое окно.
* *
*
Вывелись имперские замашки.
На откосе выцвел алый мак.
У меня повадки замарашки.
Что не так?
Ты не баловала нас, погода.
Шквал, тревога, близкий лай собак.
К морю добирались мы полгода.
Что не так?
Чей ты, берег с белыми костями,
голый мыс, полуслепой маяк?
Ты молчишь, но мы узнаем сами,
что и как.
Алфавита
Продолжение. Начало см. “Новый мир”, № 7 с. г.
Вечность
Зашел приятель. Посидели, поболтали.
— Все пишешь? — спрашивает.
Я пожал плечами: все пишу, мол (см. Писатели ). Как видишь.
Он говорит:
— А зачем?
Я опять плечами пожимаю:
— В каком это смысле — зачем?
— Ну в таком, — настаивает он. — Зачем? Или — для чего?
— Как тебе сказать...
И правда, не знаю, что сказать.
Потом взял и брякнул — вроде как пошутил:
— Для вечности!
А он, собака такая, оживился, да еще как глумливо:
— Это что же это за издание такое — “Вечность”? В первый раз слышу! “Науку и жизнь” знаю, “Столицу” знаю... “Согласие” вот еще есть такой журнал, “Новый мир”, “Наш современник”... А “Вечность”? Занятно! А какие там, позволь спросить, гонорарные ставки?
Вещи
Несомненно, когда я ухожу из дома, вещи продолжают жить своей жизнью. Ковер лежит на полу ничком, потерянно вытянувшись. Он не любит тишины, не выносит уединения. Ему, наоборот, нравится, когда я расхаживаю по нему со стаканом в руке — тогда он неслышно покряхтывает, блаженно расправляется: точь-в-точь как начальник в бане под пятками злого массажиста... Стоит книжный шкаф, строгий и собранный, будто часовой у ракетного склада. Этому, напротив, лафа. При мне-то он не смеет и бровью повести — с утра до ночи топырит стеклянную грудь, деревянно держит прямые углы — хоть транспортир прикладывай. А теперь переводит дух, пошевеливая занемелыми членами, с едва слышным поскрипыванием переступает с ноги на ногу.
Но, конечно, веселее других ведут себя книги. Почуяв свободу, они начинают перешептываться. Их разноголосый бубнеж напоминает ропот статистов. Каждый том упрямо твердит свое, каждая книжица талдычит, что знает. “Гипостаз, гипостиль, гипосульфит”, — настаивает одиннадцатый том энциклопедии (см.). “Паханг, пахари, Пахельбель, Пахер!..” — пыхтит тридцать второй. Сочно причмокивая, кулинарная книга бормочет что-то о борщах и запеканках.