Совершенно нелепо выглядят исходящие из лагеря наиболее крутых украинизаторов обвинения Гоголя в “двойном предательстве”. Первое, с их точки зрения, заключалось уже в том, что Гоголь писал по-русски. Ответ на это обвинение можно найти у самой Леси Украинки: даже в середине ХIХ века “литературный малорусский язык был совершенно не выработан, и красиво писать на нем не мог бы даже гений”10.
Что поделаешь, “грамотный язык” (по выражению самого Гоголя) сложился на тот момент только у великороссов; и считался он общерусским литературным языком. На этом языке говорили высшие слои, что вовсе не означает, что он был их собственностью; напротив, в аспекте истории культуры высшие слои — “леса”, которые отпадают, предоставляя созданным с их вольной или невольной помощью шедеврам литературы и искусства возможность жить самостоятельной жизнью. “Лирические, эпические и драматические произведения этого (высшего. — Ю. К. ) слоя общества, — писал украинец А. А. Потебня (имея в виду украинцев, творивших на русском), — на каком бы языке они ни были написаны (курсив автора. — Ю. К. ), суть продолжения первых творений малороссийского поэтического гения и никаким образом не должны быть от них отделяемы”11.
Второе “предательство” заключалось будто бы в том, что Гоголь в своем верноподданничестве забывал о нуждах Украины. И это тоже неправда. Даже в такой благостной по настроению вещи, как “Ночь перед Рождеством”, в сцене приема у Екатерины II вдруг прорывается глубокая обида, которую Малороссия не может простить царице. Напомню, что один из запорожцев, к которым пристал кузнец Вакула, обращается к ней с такой речью: “Помилуй, мамо! Чем тебя твой верный народ прогневил? Разве держали мы руку поганого татарина; разве соглашались в чем-либо с турчином, разве изменили тебе делом или помышлением? За что ж немилость? <...> Чем виновато запорожское войско? тем ли, что перевело твою армию через Перекоп и помогло твоим енералам порубать крымцев?” Гоголь не задерживается на этой теме (он делает это в другом месте — малочитаемых “Материалах по истории Украины”), не ждет, что ответит царица, он скользит дальше — его в данном случае интересует интрига Вакулы, мечтающего о царицыных черевичках. И русский читатель тем легче скользит за ним, что он, как правило, плохо понимает, о чем толкуют встрявшие тут не к месту запорожцы.
По-видимому, запорожцы обиделись на царицу за то, что она гамузом переселила их на Кубань. Но надо помнить, что судьба запорожского войска была крепко увязана с судьбой всей Украины12. Екатерина покончила с козаччиной и ввела на Украине крепостное право, которого там никогда прежде не было (в отличие не только от России, но и от Польши).
Гоголь не мог не знать, что думают о Екатерине в Малороссии и какие песни о ней слагают. Вроде, например, такой:
Катерина — вража мати, що ти наробила!
Степ широкий, край веселий та й занапастила.
Это, правда, не вполне справедливо по отношению к Екатерине, которая в идеале видела крестьян свободными собственниками, но вынуждена была удовлетворять аппетиты русско-малороссийской знати, алчущей новых крепаков (крепостных). Здесь тот случай, когда виноваты скорее “бояре”, а не царица.
Гоголь помнил обо всех обидах, нанесенных Украине великорусской стороной. Русский читатель обычно о них не ведает или не придает им значения, а зря: если бы Москва выполняла обязательства, данные Богдану Хмельницкому по договору 1654 года, если бы царь Петр не дергал Мазепу за седой ус (оскорбление, которое мог бы проглотить московский боярин, но никак не малороссийский гетман), если бы не были закрепощены свободные дотоле землепашцы (я говорю только о тех обидах, что были нанесены ко времени Гоголя), не пролегла бы трещина между Великой и Малой Русью (которую потом еще углубили новые обиды, нанесенные Малороссии).