И речь идет не только об обидах, которые часть претерпела от целого; речь идет об ущемлении одного из двух начал, которые являются основополагающими для “всея Великыя, и Малыя, и Белыя”. Даже такой поборник “единой и неделимой”, как М. Н. Катков, признавал равноценность этих начал. По его словам, “Восточная Русь все силы свои положила на упрочение единства, все отдала в жертву для спасения основ существования народа, для утверждения власти и государственной целости и к половине ХVII века образовала из себя крепкую и плотную державу; между тем как в Киевской Руси удержалось и развилось начало свободы, которая сама по себе лишена силы организации, но которая на крепкой основе установившегося государства есть благодатная сила, и без нее ничто человеческое не может иметь истинной ценности”. Малороссийские казаки, писал Катков, “примкнув к Москве <…> принесли ей то, чего ей недоставало, и получили то, в чем сами нуждались”13. Да, в идеале так и должно было быть; на деле же, как я уже сказал, имели место ущемления начала свободы.
Мы привыкли видеть в Гоголе русского писателя и почти не замечаем в нем украинца, то есть не просто украинца по крови, но “представителя” и “выразителя” малороссийской части русского народа (думаю, позволительно так сказать применительно к первой половине ХIХ века). Чей взгляд на Россию (Великороссию) был до некоторой степени взглядом пришельца. Этим (а не только личными особенностями писателя) объясняется известное его двоение. С одной стороны, он был твердым имперцем; никакие обиды, нанесенные его родному краю, не колебали в нем верноподданного. Он даже идеализировал российские имперские порядки, чего не делал, например, Пушкин (см. “Медный всадник”). С другой стороны, никто не представлял российскую действительность в таком мрачно-саркастическом виде (поразившем самого Пушкина по мере того, как он слушал Гоголя, читавшего ему “Мертвые души”). В. Розанову даже представлялось, что Гоголь “сглазил” Россию, нарушил плавное течение ее жизни — как некий Басаврюк, явившийся незваным на пир.
Хотя тот же Розанов в другом месте писал, что России “не страшнее” было бы потерять всю Белоруссию, чем одного Гоголя.
При всей противоречивости Гоголя, можно отметить в его сознании две доминанты. Одна из них — православие, соединявшее “Великую, Малую и Белую” в одно органическое целое. Вторая — преклонение перед Пушкиным, которого, помимо всего прочего, отличала такая внутренняя уравновешенность, какая не удавалась Гоголю, да, пожалуй, и никому из тех, кто пришел после.
Вернемся к вопросу о языке. Позволительно выразить уверенность в том, что язык Пушкина и Гоголя, вообще всего “золотого века” русской литературы, так же сохранится в истории, как, например, языки латинского или немецкого “золотого века” (почему-то “золотое время” в литературе нигде не тянет больше чем на век). И если нас и вправду ожидают “новые Средние века”, русская классика, наверное, сохранит свой круг читателей — как сохраняла его “золотая” латынь в самую глухую пору Средневековья, а тем более в эпоху Ренессанса.
А вот судьба украинского в высшей степени проблематична: вряд ли ему удастся “зацепиться” за Шевченко. Происходят странные вещи. С одной стороны, активничают “пуристы”, из числа любителей, которые стремятся очистить мову от всего “привнесенного” — как с востока, так и с запада; этим они напоминают русских шишковцев начала ХIХ века14. С другой — идет стремительная порча украинского языка, которую академические институты не могут, а порою, кажется, и не хотят остановить15. На состоявшейся в Киеве в минувшем октябре Международной конференции по украинскому языку (собравшей, казалось бы, знатоков сего предмета) было принято такое странное решение: “Разработать положение о государственной поддержке интернет-журнала „открытого доступа” „Украиноведение” для выработки современной украиноязычной культурологической терминологии и словотворчества”16. Можно вообразить, что будет с мовой , если оставить ее развитие “на волю волн” (весьма и весьма мутных), в обход академических институтов.
Есть высокая вероятность, что осуществится предсказание писателя Тараса Ткачука (“Киевские ведомости”, 2001, 7 мая): будущее Украины — это суржик, уличная балачка. Лексически суржик представляет собою мешанину из русских и украинских слов, с преобладанием русских (в значительной части блатных и попсовых), а грамматические структуры обоих языков в нем “потекли” и образуют некую вязкую жижу, в которой правила речи угадываются с трудом. Так может сложиться новая “вульгата”, носителям которой будут одинаково малопонятны языки Пушкина и Шевченко.