Тарковский в Советском Союзе за двадцать лет снял всего пять фильмов. Сам он постоянно говорил, что годами простаивал без работы. Есть версия (ее придерживается, в частности, и Соломон Волков), что Тарковский подолгу обдумывал замыслы и в благоприятных условиях вряд ли бы снял много больше. Дневник опровергает эту версию. Становится ясно, что замыслы буквально роились в голове Тарковского, что он сделал гораздо меньше, чем мог бы, если-б ему не ставили палки в колеса.
В сентябре 1970-го он перечисляет в дневнике 13 задуманных фильмов, из них был поставлен только один — “Белый день”, позже получивший название “Зеркало”. Среди замыслов многие основаны на литературных источниках.
“Матрёнин двор” по Солженицыну, “Иосиф и его братья” и “Доктор Фаустус” по Томасу Манну, который ему близок, “Чума” по Камю, “Подросток” по Достоевскому. Он вообще очень ценил Толстого и Достоевского, в особенности последнего. Дневник пестрит выписками из Достоевского: его читает он пристально, примеряясь к экранизации то “Подростка”, то “Идиота” (нелепо, правда, предполагать, что потенциальный фильм Тарковского может быть простой экранизацией). Постепенно приходит к выводу, что надо не экранизировать Достоевского, а делать фильм о нем, и начинает основательно штудировать письма Достоевского, читать литературоведение по теме (выбор этого материала говорит о хорошей гуманитарной подготовке). Разработке этого замысла посвящено много страниц в дневнике.
Он задумал экранизацию “Смерти Ивана Ильича” Толстого, но потом его больше привлекала идея сделать фильм про последний год жизни самого писателя, про его уход из Ясной Поляны — и Тарковский погрузился в литературу о Толстом и его письма. По дневникам видно, что он примеривался и к экранизации “Мастера и Маргариты”.
В последние годы жизни думал о фильме по “Гамлету”, его волновал сюжет “искушения святого Антония”, и, наконец, он задумал, ни много ни мало, поставить Евангелие. Вспомним про стремление Тарковского к Абсолюту. Что может быть сложнее фильма про Христа? Сколько режиссеров потерпели поражение на этом пути...
Какие-то из замыслов неизбежно отпали бы сами, но все же — сколько он мог бы сделать… “Ой, как хочется снимать! Что это за страна, которая на мне даже заработать не хочет!?” (24 апреля 1971 года). “Я хочу работы, больше ничего. Работы!” (27 января 1973 года). Этот крик — “хочу работы”, хочу снимать, мучительно без работы — прорывается сквозь толщу самых разных дел и разных лет. А когда в 1979-м его все-таки выпустили в Италию и он написал за два месяца с Тонино Гуэррой сценарий “Ностальгии”, снял короткометражный фильм “Время путешествия” и наметил пути работы над другим сценарием, то в дневнике появляется ликующая запись: “Невероятно! Так можно жить! Работая только в свое удовольствие” (11 сентября 1979 года).
Одна из основных причин, по которой он рвался за границу, — отсутствие работы на “Мосфильме”. После “Сталкера” он в простое. Ни один из предложенных им проектов не хотят запускать. Жить не на что. В дневнике зафиксирован тот бюрократический круг, по которому ходит Тарковский, тщетно пытаясь добиться начала съемок. А между тем из-за границы сыплются приглашения. Чтобы заполучить Тарковского, итальянцы готовы заключить договор с “Мосфильмом”. После многих проволочек контракт заключен, и Тарковского выпускают. Что потом — возвращаться на “Мосфильм”, где снова не будет работы, или откликнуться на одно из многочисленных приглашений на Западе? Шведы вот предлагают снимать фильм.
“А ведь мне теперь куда ни кинь — всюду клин <…>. Здесь — из за ностальгии, там — из-за того, что не воспользовался свободой, возможностью изменить судьбу. А раз так — то надо решаться на решительный шаг — жить по-новому”, — записывает Тарковский 3 апреля 1983 года. Но “решительный шаг” ему не сразу дается: в Москве в заложниках сын. Режиссер хочет получить легальный статус и обращается к Андропову с просьбой разрешить ему поработать за границей еще два года. Будь советское руководство поумнее, оно предпочло бы махнуть рукой на самостоятельность Тарковского, тщательным образом избегавшего диссидентских высказываний. Пусть преподает режиссуру в Италии, пусть ставит “Бориса Годунова” в Англии, пусть снимает “Гамлета” — слава же достанется России. Но кинематографическое начальство уперлось: режиссер должен вернуться в Москву, а там будет принято положительное решение. Медленное вращение жерновов тяжелой бюрократической машины, перемалывающей режиссера, тщательно зафиксировано в дневнике.