Вернуться Тарковский отказался, справедливо полагая, что это может быть и ловушкой: он приедет, а его уже не выпустят. Работы же как политически неблагонадежному больше не будет вовсе. Вскоре он публично заявит, что не хочет возвращаться в СССР. Были те, кто укорял Тарковского, что он пожертвовал сыном, оставшимся в СССР в качестве заложника (жену выпустили раньше). Почитали бы они дневник — какая это для него была неутихающая боль, как тосковал он по сыну, как даже болезнь свою счел жертвой, которая необходима для выезда Андрея.
Трудно сказать, как бы ему работалось на Западе после того, как рухнул СССР и Тарковский перестал бы быть политическим эмигрантом. Перипетии съемок “Ностальгии” и “Жертвоприношения”, зафиксированные в дневнике, говорят о том, что сложностей здесь тоже было немало, но главным образом-— бюрократических и финансовых. С творческими советами продюсеры не лезли. Представить же себе Тарковского в постперестроечной России сложно: кто ж в эпоху коммерческого кино даст денег на съемки фильма про святого Антония или Иисуса Христа?
Может, сама судьба позаботилась о том, чтобы довершить миф о Тарковском безвременной его смертью. Последняя запись в дневнике сделана 15 декабря 1986 года. “Очень я слаб. Умру?” — задает он себе вопрос. Но и тут мышление художника возвращает его к неосуществленному замыслу. “„Гамлет”?” — пишет он с вопросительным знаком, понимая, что “на восстановление нет сил. Вот в чем проблема”. Почти цитата из монолога Гамлета. Только, в отличие от принца, выбора у Тарковского не было: смерть все решила сама. И последняя, загадочная фраза: “негатив, разрезанный почему-то во многих случайных местах...”
Слушайте музыку эволюции
Олег Зоберн. Тихий Иерихон. Повесть, рассказы. М., “Вагриус”, 2008, 224 стр.
Проза сборника “Тихий Иерихон” при ее формальной простоте — трудна и серьезна. Этого не отменяют и ни в коей мере не облегчают ни анекдотичные сюжеты некоторых рассказов, ни “прикольные” вплетения сленговой лексики, ни человечески добрый авторский юмор. Олег Зоберн — коллекционер житейских историй. Трагедии в его произведениях часто не видно за повседневностью. Масса бытовых деталей, житейских подробностей, за счет которых жизнь становится
максимально угадываемой, реальность — предельно ощутимой. Интенсивный “новобыт”: описание работы в поисковой системе Интернета, просмотр новостей и ссылок, привычный заход на e-mail… Но за всей этой бытовой точностью, предвидимыми деталями и знакомыми ситуациями — общая проблема нежизни, объединяющая все рассказы книги, тихий и потому не так пугающий, порой едва различимый, но все же неумолчный голос небытия, врывающегося в настоящее.
“Тихий Иерихон” — книга о главной болезни нашего века: неумении жить при формальном соблюдении всех правил. Носитель этой болезни — подлинный центр вселенной — хороший человек. Человек Зоберна — наш современник и духовный родственник. Автор не упрощает его до одной-двух ярких черт, не привязывает к нему сопутствующего интегрального образа, редко дает конкретные характеристики. Типичный житель прозы Зоберна — представитель сегодняшнего мира, пытающийся не потеряться и сохранить себя в окружающей беспробудности.
Там, где в книге дает о себе знать Советский Союз, дезориентация героя в действительности исторически мотивирована. Прежняя жизнь уже изжита, но перейти на другой уровень у человека не получается, он вязнет на этапе поиска альтернативы. Выпав из своего конкретного места в известном мире, советские люди Зоберна не знают, каким боком приладить себя к миру новому. Однако не случайна явная притчевость таких рассказов, как “Тихий Иерихон” или “Предел ласточки”. Притчевая форма — всегда предельное обобщение. Потеря “молитвенных ориентиров” — вневременная проблема. Развал советской империи в этом отношении воспринимается не как причина, а лишь как одна из предпосылок. Это тем очевиднее, что известно два варианта рассказа “Предел ласточки”. В одной из редакций время наше, постперестроечное (“Октябрь”, 2005, № 4), в другой — советское (“Дети Ра”, 2005, № 9 /13/). Замена хронотопа не вносит видимых поправок в текущую ситуацию. Проблема одна: все то же ненахождение себя, все та же “недожизнь”. Пересечение лексико-временных пластов (сейшн и райком, корпоративка и октябрятская звездочка) подчеркивает условность времени, безразличность конкретных исторических реалий в ситуации безвременья и тотальной потерянности людей.