Морозов произносит философическую чушь, приправленную именами Фихте и Шеллинга, а затем и Гегеля, иронически. То есть его персонаж, конечно, говорит об абсолюте и высшей реальности на полном серьезе, но всем, кроме сестер, видно же, что это еще один никчемный кремлевский мечтатель.
Сцены в бакунинском поместье решены в квазичеховском стиле, благо биография персонажа и обилие сестер позволяют создать сначала Стоппарду, а затем и Бородину уютный мир, все неврозы и тревоги которого упрятаны в подтекст.
Однако там, где у Чехова возникают паузы и умолчания, намекающие на подводную часть айсберга, у Стоппарда вмешивается вывернутый наизнанку хронотоп: сокрытое за сценой оказывается открытым с помощью демонстрации механизма причин и следствий. Некоторые сцены идут встык, из-за чего возникает уже даже не чеховский, а толстовский (порядок сцен в “Войне и мире”) монтаж.
Но даже такую пространственно-временную путаницу в РАМТе играют со всей дотошностью русского психологического театра (хотя, как отметили многие рецензенты, крайне нервно). Основательно и, насколько это возможно в ситуации катастрофической нехватки времени, неторопливо. Быстрота как раз приходится на проговаривание длинных монологов, которые несутся рэперскими речитативами, а во всем остальном — тишь да гладь, прерываемая ураганным мимансом.
Швы между сценами, обеспечивающие необходимую прерывистость хронотопа, песни и пляски, весьма условно обозначающие место действия, из головной боли для постановщика превращаются в подспорье и ускоритель смыслов — настолько хорошо они ложатся на многогранную сценографию Бенедиктова.
Конечно же, это палуба корабля с деревянными конструкциями, соотношения объемов которых и связь друг с другом, от сцены к сцене, преобразуются в супрематические композиции.
Русский авангард, на который намекает художник-постановщик, был, во-первых, продолжением утопического стремления тотального преобразования действительности, свойственной пассажирам “Берега Утопии”, а во-вторых, оказался крайней точкой этих самых утопических исканий, дошедших до логического завершения в виде черного квадрата.
Однако абсолют Малевича случится чуть позже, о чем Стоппард напишет другую пьесу, а пока, в ХIХ веке, жизнь еще не уткнулась в тупик.
Очень точен подзаголовок рецензии из “Ведомостей” на премьеру в РАМТе. Олег Зинцов отметил, что постановка “Берега Утопии” стала явлением не столько театральной, сколько культурной, общественной жизни. И дело здесь даже не в злободневности интеллигентских лозунгов и исканий, а также не в совпадении (впрочем, случайном) реалий лондонской эмиграции российских изгнанников (всяческие переклички и актуализации лишь подтверждают, что Стоппард написал настоящую, сто2ящую вещь).
Куда важнее сама возможность вот такого многочасового, интеллектуально насыщенного действа, возможность однодневной драмы идей, вырывающей тебя напрочь из привычного бытового контекста.
Современное искусство практически все дозировано и порционно. Мало кто так сильно заботится о комфорте потребителя, как продюсеры текущего культурного процесса. Продать здесь важнее, чем насытить, из-за чего нынешние артефакты напоминают блюда из дорогого ресторана. Изысканно и красиво, дорого и богато, но придя домой после такой трапезы, хочется срочно залезть в холодильник.
Все это приводит к тому, что искусство лишается главного своего свойства — быть чем-то таким, чего нет в повседневности, в обыденной жизни. Ибо ставшее одной из сфер обслуживания и потребления, искусство встроено в быт и окружено бытом как самой что ни на есть тяжелой, тяжеловесной рамой.
Искусством сегодня, как правило, назначаются сугубо успешные явления, имеющие значительный рекламный бюджет и промоушн, однако же, как ни странно, именно эти медийные усилия сводят на нет, вымывают, буквально ведь вымывают из актуальных новинок остатки художественного смысла.
Это очень хорошо чувствует, например, Земфира, которая хотя и не гнушается громкокипящей рекламной кампании, однако делает на своей последней пластинке принципиальный неформат. В день, когда новая пластинка Земфиры “Спасибо” появилась в продаже, я зашел в один из музыкальных супермаркетов и увидел, что Земфира права, — ставить свой диск рядом с этим бесконечным потоком сиплых