“Речь о том, что появился пресловутый „социальный заказ” на некое иное по сравнению с недавним прошлым качество искусства вообще и литературы в частности. Они снова приобрели (приобретают) социальное измерение — не „сделайте мне красиво (некрасиво, больно, небольно и так далее, до бесконечности — нужное подчеркнуть)”, а „дайте инструкцию по выживанию” в современном очень большом, очень сложном, очень тесном и очень жестком мире”.
Алина Витухновская. Образ-реваншист. — “НаЗлобу”, 2008, 5 мая <http://www.nazlobu.ru>.
“Читая о Троянской войне, я всегда была на стороне греков. В нашей актуальной „реальности” я только за себя. Индивидуумы, даже восставшие, в конце концов тоже слишком человечны. Мне же все человеческое чуждо. И все биологическое вообще. <...> Я пока еще держусь за материальный мир, силу дает только глупая детская мечта умереть вместе с ним или на мгновение позже...”
Ивлин Во. Письма Джорджу Оруэллу и Грэму Грину. Из записных книжек, 1960 — 1964 годы. Перевод с английского Александра Ливерганта. — “Иностранная литература”, 2008, № 5 <http://magazines.russ.ru/inostran>.
“Узнав о самоубийстве Хемингуэя, перечитал „Фиесту”. <…>” (15 июля 1961 года).
Андрей Вознесенский. Дайте мне договорить! Беседу вела Анна Саед-Шах. — “Новая газета”, 2008, № 33, 12 мая <http://www.novayagazeta.ru>.
“Во мне вообще нет никакого смирения”.
“Это звучит нескромно, но я всегда был уверен, что ничего со мной не случится — у меня другое предназначение”.
“Конечно, она [поэзия] не завоевывает стадионы, как в 60-е, но поэзия и не предназначена для стадионов”.
Соломон Волков. Я живу и дышу русской культурой. Беседу вела Мария Челищева. — “Литературная Россия”, 2008, № 21, 23 мая <http://www.litrossia.ru>.
“<...> лично я грандиозный фан русского рока. В нашей с Марианной квартире русский рок звучит каждый божий день. Репертуар варьируется, но в основном все-таки это те группы, которые завоевали репутацию и славу в 70-е — 80-е годы. Это, конечно, „ДДТ” Шевчука, это „Аквариум” Гребенщикова, это „Аукцыон”… Не забудьте написать его через букву Ы, а не через И! Также слушаем „Звуки Му”, которые уже не существуют. Я считаю Петра Мамонова не просто великим рокером в прошлом, но и великим актером в настоящем. Музыка этих групп у нас звучит постоянно. Я считаю, что они сыграли выдающуюся роль в развитии национального самосознания в конце XX века в России. И, по моему мнению, именно рокеры как бы подхватили это знамя социальности и актуальности в музыке, которое находилось в руках таких композиторов, как Шостакович. <...> На мой взгляд, „Черный пес Петербург”, песня Юрия Шевчука, — гимн нашей культурной столице, он может быть поставлен в один ряд с лучшими достижениями Глинки, Мусоргского, Шостаковича, Свиридова”.
Дмитрий Володихин. Христианский реализм. — “Москва”, 2008, № 2.
“Словосочетание „христианский реализм” впервые оказалось на слуху лет шесть-восемь назад. <...> Вот, например, наличие Бога и мятежного Денницы. Для христианина это бесспорная реальность, тверже тракторной рессоры, постояннее смены сезонов. Это нефантастично ни в малой мере. Для человека неверующего, привыкшего к „физико-математической реальности”, это небывальщина, причем не из области научной фантастики. Для иноверца — нечто конкурирующее по отношению к его собственному пониманию истины. Вывод: христианин не должен выделять любое проявление сверхъестественных сил, соответствующее его вероисповеданию, из привычной реальности лесов, домов, дождей, канализационных труб и ржаного хлеба. Как в жизни, так и в литературе. И если литератор вводит в текст появление святых на грешной земле, Божье вмешательство в дела людей, проделки бесов или сошествие ангелов, то ни он сам, ни его читатель (коли читает его другой христианин) не должны сомневаться: все это — реалистическое письмо. Христианский реализм. Ну а в случае, когда читатель не входит во всемирную христианскую общину, он будет воспринимать подобную художественную практику как сакральную (мистическую) фантастику христиан”.
Линор Горалик. Ботаники и психотики. — “ OpenSpace ”, 2008, 7 мая <http://www.openspace.ru>.
“<...> чаще всего потенциальный читатель и потенциальный покупатель „детской” литературы — два разных лица”.
“Автор (а особенно издатель, и уж совсем особенно — в России) не без оснований опасается иметь дело со страшной, или игривой, или трагичной, или еще каким-нибудь способом нестандартной детской книгой, отлично зная при этом, что страшные, игривые или трагичные детские книги интересуют детей до дрожи. Но издателю придется иметь дело не с детьми, а с родителями. А с родителями, полагает издатель, рисковать не следует”.