украсив. И, наконец, вернулась проблематика: то, что сильно волновало, проникло в песни. <...> Так у нас появился совершенно особенный музыкальный жанр — новая городская поэзия, — которому, хочется верить, уготовано интересное будущее”.
Дмитрий Новиков. В стране утренней свежести. — “Север”, Петрозаводск, 2008, № 1 — 2.
Русский прозаик в Южной Корее. “<...> есть и еще один экзотический продукт — вино из грибов. Я видел их два вида, пробовал один. Ярко-желтое, крепостью 13 градусов, с явственным грибным вкусом — это был очень странный опыт. Особенно хорошо было им запивать свежего осьминога <...>”.
Дмитрий Ольшанский. Движуха. Шестидесятые годы — великое искушение. — “Русская жизнь”, 2008, 22 мая.
“Подлинным восстанием и всамделишной революцией для любого, кто в наше бесплодное время упрямо желает следовать бунташным маршрутом шестидесятых, является движение в прямо противоположном направлении. <...> Авангард умер, да здравствует авангард — но на этот раз им будет сознательная, а не механическая реакционность, смирение перед эстетическим законом, который давно уже не нужен никому, кроме авангардиста. Шестидесятые воевали с тканью жизни, которая упрямо доходит до взрослости, а следом и старости, с тканью сочинительства, раз за разом обнаруживавшей нитку, порядок, структуру. Отсюда и начинается новый 1968-й — с воспоминания узоров о нитках, с добровольного возвращения обязательств, с реабилитацией возраста, с отменой запрета на то, чтобы нечто себе запрещать”.
“Очень трудно, но важно — любить и запрет, и свободу”.
Он висит на нескольких канатах . Беседу вел Юрий Беликов. — “Дети Ра”, 2008, № 6 (44).
Говорит Лев Аннинский: “Плохой текст так же интересен, как хороший. Плохой текст немножко трудней читать. Хороший, соответственно, читать легче. Но истолковывать интересно и тот, и другой”.
“Я всю жизнь имитировал рецензии и разные обзорные статьи. Потом мне объяснили, что я — эссеист. Я спросил: „А что такое эссе?” Мне ответили: „Когда ты не знаешь, что ты пишешь”. С того момента я и пишу эссе”.
“Он [Кожинов] вообще всегда говорил, что он — Ноздрев, а я по природе —
Манилов. Я всегда имитировал душевное общение, сочувствие всем и вся, а он дразнил всех и провоцировал. Он был великолепный провокатор. И все, что он делал, было
тронуто ноздревщиной. Так же, как у меня тронуто маниловщиной. У меня все „притворно”. Для того чтобы смазка была. И Вадим, когда выстраивал все свои парадигмы-— вокруг Рубцова или Прасолова, он, конечно, выполнял определенную задачу: формировал молодую русскую партию. Поэтическую, разумеется”.
Олег Панов. Загадочное поколение. — “Подъем”, Воронеж, 2008, № 3 <http://www.pereplet.ru/podiem>.
Воронежские гопники, панки, хиппи, готы, эмо, ролевики, толкинисты, реставраторы, “наши” . Но — слишком кратко, поверхностно. А мог бы быть интересный
материал.
Перевернутая пирамида. Михаил Веллер: “Я отрицаю, что между литературой и философией проходит четкая граница”. Беседовал Михаил Бойко. — “НГ Ex libris”, 2008, № 18, 29 мая.
Среди прочего Михаил Веллер говорит: “Мне вообще не близок Камю. Он вызывает у меня глухое раздражение, как и все, условно говоря, фигуры модерна, постмодерна и экзистанса XX века. Они не нравились мне никогда, но я до поры до времени стеснялся в этом признаться. А теперь перестал стесняться. Камю следует рассматривать как человека больного. Если бы его вовремя показали квалифицированному психоневрологу и прописали соответствующий курс лечения, его философия должна была бы решительно измениться. Не было бы ничего из того, что он написал. В 18 лет я читал „Постороннего” как откровение. В эпоху расцвета соцреализма это было круто. Но теперь очевидно, что это совершеннейшая фигня”.
См. также беседу Михаила Веллера с Борисом Бабановым “Политкорректность — мракобесие XXI века” (“Новые Известия”, 2008, 22 мая <http://www.newizv.ru> ).
Вадим Перельмутер. Кое-что об осколках стеклянного дома. — “ Toronto Slavic Quarterly ”, 2007, № 23 <http://www.utoronto.ca/tsq/23/index23.shtml>.
“Г-ну Колкеру категорически не нравится поэт Георгий Шенгели. Это — дело его вкуса или отсутствия оного (ненужное зачеркнуть). Но при этом он пытается опереться на „авторитет” Мандельштама, а верней сказать, — одного иронического высказывания поэта о поэте , не зная — или делая вид, что не знает (ненужное зачеркнуть), — ни о весьма тесной дружбе этих поэтов в 1910 — 1920-х годах, ни о совсем других словах Мандельштама о Шенгели (см. хотя бы мемуары Липкина), ни о том, что2 в разное время о поэзии Шенгели говорили Волошин и Брюсов, Ахматова и Тарковский, Багрицкий, Олеша, Штейнберг, Тарловский etc . В истории русской поэзии их мнения, надо полагать, имеют некоторый вес”.