Я не смею писать целостные портреты и никак не берусь объективно оценивать людей и явления, не претендую на выводы, имеющие какой бы то ни было обобщающий смысл, кроме глубоко личного, непреложного только для меня самой. Моя камера совершенно субъективна потому, что берет один-единственный ракурс: мои отношения с теми или иными лицами, группами людей, организациями, учреждениями на протяжении шести месяцев. Камера делает рентгеновские снимки, направляя луч только лишь на одно: на взаимодействие этих лиц и групп со мной лично. В тот же период для других эти лица и группы, допускаю, могли повернуться по-иному. Я этого не знаю. Для моего рентгена бариевой кашей, которую заставляют глотать при просвечивании желудка, служит та ситуация, что впервые за всю мою жизнь, небогатую событиями и переменами, статичную и ровную, я для них всерьез закачалась. Закачалась, и вот что из этого получилось. Рентгеновские снимки, собранные мною за эти шесть месяцев, будут храниться до конца дней моих в особом конверте.
Лежу в постели.
— Здорово, Нейка. Привет от беспартийных.
— Ой, мои дорогие. Вот кого я рада видеть! Как себя чувствуете?
— Прекрасно. Легко! (Ржут.)
— Ну а как публичка реагирует? Были где-нибудь?
— Были всюду. Я в театре был. В редакции приходишь, в ВТО — все очень хорошо встречают. И в институте тоже.
— Не боятся? А как с работой?
— Работы полно. Вот сейчас от тебя пойду в редакцию за здоровым кирпичом. Месяца на два. Редактирование.
— А я сегодня выступал на одном ученом совете. (Смеется.) Я там еще числюсь.
— Из института вышибут?
— Уж наверно. Мы написали заявления, что просим не принимать организационные меры до решения по апелляциям. Но у нас не взяли. У Людки взяли, а у нас — нет. Велели переписать и еще чего-то.
— Про ваш институт вы мне лучше не говорите. Это Бог вас наказал за ваши штучки. “Как это будет для института? Институту хуже, институту лучше” — вот и получилось. Я давно бубню. Человечество погибнет только потому, что не слушает моих указаний. Посмотрим, как сейчас ваш институтик будет себя показывать.
— А он уже себя показал: актив проголосовал единогласно. Говорят: ради нас. Это бред. Пора тактики прошла. Наступило время индивидуальных решений. Каждый должен действовать исходя из своей совести, и только. И ты никого не слушай.
— Я, ребята, боюсь, что будут сильно кричать. И еще боюсь участкового. Представляете, придет участковый и начнет выселять из Москвы за тунеядство. Из союзов попрут?
— Ну уж наверно попрут. Но ты не бойся. Кьеркегор сказал, что страх-— ничто.
— Вот тебе и ничто. Есть же страх!
— Кьеркегор говорит, что, если вдумаешься в страх, проанализируешь, окажется ничто.
— А участковый?
— Не дури со своим участковым. До него еще далеко.
— Значит, проживем?
— Конечно проживем.
— Я рада, что вы такие веселые. Пока вы и Людка в самом большом порядочке изо всех. А остальные какие-то нервные, чокнутые. Как я вам завидую, вы уже все прошли, а вот что со мной будет?
— Ничего. Лежи, мы еще к тебе придем. (Хохочут.)
— Ну вот, Неечка, такие дела.
— Что — очень плохо было? Кошмар?
— Ужасно. Не хочется жить. Решил уехать. Уезжаю, и никаких собраний. Все. Меня нет. Не желаю.
— А я как же?
— Лежать.
— Лежать — это понятно. Но, строго говоря, какой толк в лежании?
— Толк такой, что нужно определить сверхзадачу в создавшемся положении. Сверхзадача, по-моему, одна: остаться. Конечно, не ценой потери личности и не ценой подлости. Чем больше ты выиграешь время, тем легче осуществить сверхзадачу.
— А верно ли ставить такую сверхзадачу?
— Безусловно верно. Видимо, двадцать лет даром не проходят, вырабатывается привычка. Есть она и у тебя. И у всех нас. Никто ведь раньше — ни Х., ни У., ни Z. и ни ты не подали заявление. Что же сейчас изменилось?
— Так то заявление подавать, делать акцию. А тут тебя вытурят, говори спасибо — и привет.