Однажды вечером Надя сообщила:
— Дуся-лифтерша сказала, что вас уволили. Вовсе, говорит, вы не больны, а уволены.
— Значит, ей это стало известно раньше, чем мне, — говорю.
Наутро Надя встала в слезах и заявила, что у нее инфаркт.
— Вам можно болеть сколько хотите, а мы, значит, не люди. Меня всю разломило, сердце не работает, подыхаю. Ухожу от вас и ложусь в больницу. (Плачет.)
— Так ведь здоровых в больницу не берут. Больницы перегружены. Тебя и на порог не пустят.
— Конечно, только вы больные, а мы не люди. Вон у вас кругом врачи, по два раза в день ходят, и сестры, и анализы, и уколы. А мне за два года вы врача не вызвали. (Рыдает.)
— К здоровым, повторяю тебе, врачей не вызывают. Сейчас же прекращай хулиганство и иди на рынок.
— Нет уж, извините, я в больницу пойду. У меня инфаркт.
— Ты понимаешь или нет, что я двери не могу людям открывать, а не то что в магазин ходить. Ты понимаешь, в какое время ты себе инфаркт организовала?
— Ничего, у вас тут полно народу, и лекарства, и врачи. Сходят вам в магазин и обед сварят. Вам можно болеть, это нам нельзя.
— Тогда мотай отсюда, предательница! Чтобы в полчаса твоего духу не было. И когда тебя из больницы с позором вытурят, не вздумай вернуться. Проваливай мигом, не забудь только к лифтерше зайти, передать последние новости.
— Деньги заплатите.
— За деньгами явишься двадцатого. Раньше не отдам. Всякой сволочи, бандитке и предательнице вперед деньги я давать не буду. К тому же больницы у нас бесплатные, тебе деньги не нужны. Отваливай быстрее.
Причитая, ворча и плача, она удалилась. Я поплелась на кухню мыть посуду. “Судьба, — подумала я. — Все равно Надьку пришлось бы увольнять. Недаром люди умные и практичные говорили, что сразу надо уволить. Что харчевня закроется через две недели, когда пройдет сенсация. А две одинокие взрослые бабы (это я и Маша) сами уж сварят себе сосиски”.
Тем временем раздался звонок, и в квартиру в крайнем волнении, тряся оборочками нейлоновой кофточки, вбежала Наташа, машинистка из “Советского экрана”7. Одна щека у нее горела, другая была бледная, как мел. Наташа задыхалась на пороге:
— Ой, прямо не знаю, как вам сказать... У нас в редакции такие неприятности... Не могу говорить...
(Братец Андрей? Посадили... Подрался.... Уволили... Попал под машину...)
— Говори скорее! Где Андрей???
— Андрей к часу придет... Ой, Нея Марковна, меня сейчас будут арестовывать!
— Наташа, что ты мелешь? Что случилось?!
— Ой, ваша Надя дала мне писание перепечатать, а парторг рылся у меня в столе и нашел — я в закладке оставила... А там оказалась контрреволюция.
— Какое писание???
— Ну, акафист Божьей Матери... К Пасхе она просила...
— При чем же контрреволюция?
— Я откуда знаю! Парторг мне велел объяснительную записку написать Писаревскому, я написала, а Писаревский велел переписать, вот я к вам и пришла...
— Давай свою записку.
Читаю:
Гл. редактору “Советского экрана” Писаревскому Д. С.
от Хаустовой Н.
Объяснительная записка
По просьбе домработницы Неи Марковны Зоркой я в нерабочее время на машинке редакции перепечатывала какое-то писание, в котором оказался антисоветский смысл. Обещаю больше подобных поступков не совершать.
Н. Хаустова.
— Ну, и что Писаревскому надо?
— Сказал, чтобы я вашу фамилию вычеркнула и написала точно имя-отчество, фамилию, адрес Нади. За этим я и пришла, я же ничего не знаю...
(Привет... Шухер полный... Надя не прописана... Сейчас пойдет... Милиция... Участковый...)
— Наташа, дело в том, что Надя от меня полчаса назад выбыла в больницу с инфарктом. Оставила адрес для пересылки писем — вот. Его и дай Писаревскому. Долженкова Надежда Григорьевна.
(Вот почему она, бандитка, ушла! Наверное, ей утром лифтерши стукнули.)
Ворвался Андрей, злобно ругаясь:
— Вот подлецы! Шмон по столам устраивать вздумали! Куда мне теперь письма любимых женщин девать? Негодяи! Что это за муть ты накатала? Садись, пиши:
Гл. редактору “Советского экрана” Писаревскому Д. С.