Говорю:
— Слышали, что Д. Ю. придумал? Он велит мне подготовить выступающих против меня же на собрание.
— Зачем это тебе? (Возмущенно.) Зачем ты это делаешь? 3ачем вообще все это нужно?
— Так ведь это Д. Ю. делает, это ему нужно, а не мне. Он велит мне Марианну Строеву подготовить.
— Прости, я не понимаю, зачем это тебе и зачем Марианне? 3ачем вы делаете такие вещи? Уже один раз на это покупались в 49-м году. Но во второй paз!
— Во-первых, я и в 49-м на такие вещи не покупалась, хоть глупа была. Во-вторых, Марианна, естественно, выступать не собирается. Я тебе просто рассказываю, какая у нас атмосфера.
— Да, ужасно. Ты смотри, до чего ты себя довела — ручки совсем тоненькие.
Это было очень модно: сами доводили меня и тут же жалели, лили свои крокодиловы слезы.
— Ужасно! Я думаю, что ты это делаешь совершенно напрасно (с отвращением), по-видимому, тебя все равно потом исключат. Хотя как знать, Рудницкого же вот не исключили…
Впоследствии я поняла, что имелось в виду следующее: вот ты ползаешь, унижаешься, раскалываешься, интригуешь, организовываешь себе прощенье — и напрасно.
В тот же день в институте я встретила еще одну критикессу, приятельницу той приятельницы. Будучи дамой не столь утонченной и не обладая скромным и наставительным величием, как та, первая, она сразу выпалила:
— Ну, говорят, у тебя все в порядке? Твои дела очень хороши!
— Что же у меня хорошо?
— Ну то, что тебя оставили в покое, дали тебе строгий выговор, не увольняют. Что и у тебя, и у Кости Рудницкого все в порядке, Костя сказал, что к нему пришла незнакомая девушка с письмом, а ты сказала, что письмо лежало на столе, что вы признали политическую ошибку и всех удовлетворили.
— Кто тебе все это сказал? Такая-то (называю утреннюю приятельницу)? Передай ей от меня, что она — сволочь.
— Нет, по-моему, я не от нее слышала.
— Передай тому, от кого слышала: Зоркая сказала, что ты — сволочь. Поняла?
Таких разговоров было несколько. Во всех них фигурировало: “вы с Рудницким”, “у тебя все в порядке”, “а что ты, собственно говоря, так волнуешься — вот у Рудницкого же все в порядке” и прочая мерзкая сволочная муть.
Вскоре явилось и окончательное разъяснение. Однажды вечером я сидела с Л. Пажитновым и И. Рубановой дома. Вдруг вбежал Леня Зорин с одним нашим близким товарищем. Тот товарищ во время моего сидения на бюллетене бывал у меня постоянно, все знал насквозь. На сей раз он вошел бледный как мел, глаза его горели пламенем прогресса, и начал не разговор — допрос.
— Ну, в чем ты им напризнавалась?
— Кому? Где? Какие признания?
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. На бюро!
— В чем напризнавалась? В том, что с тобой же утверждали, в том, в чем собиралась.
— Нет, милая. Тебе вписали чистосердечное раскаяние!
— А мне какое дело, что они вписали. Кстати, там такой формулировки нет, только что-то вроде этого.
— Так вот, ты понимаешь, как ты придешь на бюро райкома?! Ты обязала себя повторить там все свое чистосердечное раскаяние. Иначе скажут, что ты еще и лгунья. Покоржевский скажет: где же ваше чистосердечное раскаяние, товарищ Зоркая? Ответь, что ты скажешь Покоржевскому?
(Я здесь подумала, что Покоржевский мне вовсе не страшен, если у меня дома образовалось собственное гестапо, где меня на моей же территории пытает бледный эсэсовец, приведенный лучшим моим другом.)
Говорю:
— Что ты так волнуешься? Ну, меня исключат. Не понимаю, чего ты от меня хочешь. Ничего, кроме того, что тысячу раз оговорено, я не сказала и не скажу.
— Нет, дорогая, если тебе вписали чистосердечное раскаяние, ты не то говорила на бюро. Ты знаешь, чего они хотят? Они хотят тебя втоптать в говно.
— Они меня уже втоптали. Давно втоптали. И тебя, между прочим. Ты ведь тоже состоишь, билета пока не сдал.
— Обо мне речи нет. Речь о тебе.
Здесь Ирка высказала предположение:
— У Нейки получилось точно как у Непомнящего.
(Что у него там получилось, я, кстати, не знаю.)
— Нет, — зловеще возразил эсэсовец, — совсем не как у Непомнящего, совсем-совсем не так.
Не помню, что он еще говорил, — может быть, Леня Зорин помнит лучше. Помню только, что, когда я пошла на кухню варить кофе, он вышел за мною и уже более миролюбиво сказал, что вокруг меня по Москве пошли круги, что всем известно, как я на бюро раскололась, и что он хочет меня по-дружески предупредить: мне стыдно будет смотреть в глаза честным