Откуда у Л. Брик точные знания про револьвер, если точно не установлено даже, какой марки он был? Сколько в нем было пуль? Новый был или стреляный? Почему — «второй раз», если ранее сама же говорила якобы про два более ранних случая? Опять то ли разночтения, то ли сотворение мифа.
Наличие многочисленных «проколов» в проведении расследования обстоятельств смерти утверждает во мнении, что самоубийства не было, что, вероятнее всего, Маяковского застрелила Полонская, но следствие не стало рассматривать эту версию по неким веским причинам. Неспроста на место происшествия сразу прибыли руководители высокого ранга из нескольких служб ОГПУ: кроме начальника секретного отдела Я. С. Агранова, еще С. Г. Гендин — начальник контрразведывательного отдела, начальник оперода Рыбкин и помощник начальника оперода Олиевский (правильно — Алиевский) [76] .
В книге Аркадия Ваксберга «Загадка и магия Лили Брик» написано: «Какая связь существовала между Маяковским и контрразведкой? Или разведкой? Если ее не было, то с какой стати столь высокий чин из этого ведомства (С. Г. Гендин. — Н. Р. ) примчался сразу же вслед за выстрелом и самолично вел обыск в рабочем кабинете поэта, интересуясь главным образом письмами и бумагами? <…> Поиск мнимого компромата не привел бы немедленно в Гендриков такое сонмище лубянских шишек первого ряда. <…> В малограмотном милицейском протоколе, составленном по горячим следам, Гендин назван начальником 7-го отделения КРО, каковым он действительно был до 16 февраля 1930 года <…>. На самом же деле вышеназванный товарищ возглавил только что (в феврале) созданные 9-е и 10-е (оба сразу!) отделения КРО (контрразведывательного отдела) ОГПУ. <…> Девятое занималось „контактами с контрреволюционной белоэмиграцией”, десятое — „контактами с иностранцами”. <…> товарищ Гендин <…> примчался в Гендриков сразу после убийства, и это вполне логично, поскольку человек, только что наложивший на себя руки, имел прямейшее отношение к компетенции как девятого отдела, так и десятого. Оттеснив других толпившихся, Гендин кинулся к ящикам письменного стола „писателя Мояковского, Владимира Владимировича”. Так было написано в милицейском акте» [77] . Видимо, искомые документы были очень важны и была надежда, что они могут находиться где-то здесь. Только Гендин не приезжал в Гендриков сразу после убийства — здесь Ваксберг ошибается, Гендин и вся группа находились в квартире в Лубянском переулке, о чем свидетельствуют другие прибывшие к месту смерти Маяковского.
В следственном деле есть служебная записка о направлении 4 мая 1930 года начальнику контрразведывательного отдела ОГПУ Гендину лично, «на всякий случай», фотографии Татьяны Яковлевой с написанным ее рукой адресом, как сказано, — по делу Маяковского. Там же оказались извещение об ее бракосочетании с Бертраном дю Плесси, ее фото и фотография неизвестной женщины. По одной версии — это жена доктора Симона, по другой — это фото сестры Татьяны — Людмилы Яковлевой (об этом мы уже упоминали). Через день после смерти поэта агент «Валентинов» представил справку по сестрам Яковлевым. Как сообщает дочь Т. Яковлевой Фрэнсин дю Плесси, «после смерти Маяковского сотрудниками ОГПУ была изъята часть писем Татьяны к ее матери — Любови Николаевне Орловой» [78] .
Возникает вопрос: не был ли вызван такой интерес к Яковлевой предположением, что Маяковский мог оставить у нее какие-то документы или рассказать о них? Не с этим ли розыском связано то, что сразу после похорон Л. Брик начала перебирать архив поэта? Вещи и бумаги Лиля разбирала в отсутствие родственников, и они не возражали, однако во время этого разбора держала при себе свидетелей — Райт и Брюханенко. Несколько раз навещала мать и сестер Маяковского, отношений с которыми ранее не поддерживала. А вот урну с прахом поэта не забирала больше месяца…