Тем временем Агранов прикрывал Полонскую и одновременно внедрял версию о самоубийстве Маяковского, забрал пистолет, обнародовал непонятно откуда появившееся завещание, позже с помощью Л. Брик отстранил Полонскую от участия в похоронах. Из дневника М. Презента: «На похоронах ни она, ни Яншин, ни Ливанов не были. Первые два с утра были приглашены к следователю, который их держал до вечера. Говорят, что это сделано со специальной целью — не дать им быть на похоронах <…>» [79] . В. Скорятина смущал вопрос: кто такой следователь Сырцов? Он пытался установить, откуда тот взялся, где числился — в прокуратуре или милиции, но не нашел следов. В случае, если Полонская, выйдя встречать «скорую помощь», сообщила Агранову, что убила Маяковского, последний мог взять с собой кого-либо из своих подчиненных, который либо был следователем Сырцовым, либо назвался такой фамилией и поэтому так быстро передал материалы расследования Агранову [80] .
Что заставило Агранова «прикрывать» В. Полонскую? Если верна догадка, что она тоже была агентом ОГПУ, все встает на свои места. Если бы Полонская была просто актрисой, любовницей известного поэта, то случившееся, по терминологии правоохранительных органов, было просто «бытовухой». Полонскую отдали бы под суд, который разбирался бы, убийство или самоубийство произошло в комнате на Лубянском. Но если один агент ОГПУ застрелил другого, то неизвестно, какие подробности могли вскрыться под следствием и на суде. Поэтому вопрос разбирался на самом высоком уровне, и Агранов заминал и запутывал дело. Поэтому возникли и замеченный Скорятиным странный на весь день 15 апреля перерыв в следствии, и подтасовки под версию о самоубийстве [81] . Поэтому Маяковского так срочно кремировали: грамотно проведенная экспертиза могла дать доказательства совершенного убийства. Вопросы о похоронах тоже решал Агранов: он присутствовал при вскрытии и прощании, а все вещественные доказательства (оружие, пулю, завещание, фотографии) «взял себе» [82] . Похороны были устроены так, что невооруженным глазом было видно, что чекисты хоронят своего боевого товарища. Они организовывали похороны: провожали, стояли в почетном карауле, первыми подписали некролог; писательская организация скорее им помогала.
В воспоминаниях Полонская записала, что 15 или 16 апреля Л. Ю. вызвала ее к себе. Вызывает, как правило, руководитель подчиненного. Вот и Маяковским они командовали — что ему делать, с кем жить.
Татьяна Алексеева в примечаниях к статье «Лилина любовь» пишет о Веронике Витольдовне: «Сын, внук и правнук в разное время уехали в США, но Полонской выезд разрешен не был» [83] . Спрашивается: какими государственными тайнами могла обладать средней руки артистка, если ей закрыли выезд? Думается, никакими. Но если она была негласным агентом ОГПУ, тогда другое дело.
В качестве доказательства факта самоубийства использовано «завещание Маяковского». Но не исключено, что предсмертное письмо было хорошо выполненной подделкой. Оно написано наспех, карандашом, на сдвоенном листке из гроссбуха. Мер к розыску журнала, из которого вырван листок, предпринято не было. Стилистика документа своеобразна. Это смесь предсмертного письма, призванного доказать добровольность ухода из жизни («в моей смерти прошу никого не винить»), денежного и делового завещания, нотариально или свидетельски не заверенного, и нравоучения («это не способ (другим не советую)»). Современники обратили внимание, что Маяковский бросает тень на Полонскую — замужнюю женщину, обнародовав связь с ней, и тут же унижает ее восклицанием: «Лиля — люби меня». И еще: «<…> почему, готовясь к решающему разговору с возлюбленной, он заранее, уже 12 апреля, предопределяет исход еще не состоявшегося с нею разговора — „любовная лодка разбилась…”? Да ведь и не разбилась в общем-то: как мы знаем, предложение поэта было принято Вероникой Витольдовной» [84] . Составляя завещание заранее (за два дня), или идут к нотариусу, или, по крайней мере, удостоверяют написанное подписями двух свидетелей. Этого сделано не было, т. е. юридически документ не может быть признан завещанием.