У многих последнее письмо поэта вызвало сомнения. Его обнаружили не на месте гибели Маяковского, что было бы логично, не в его личной комнате в Гендриковом переулке, куда перенесли тело. Письмо обнаружила не Полонская, не соседи по Лубянскому: оно всплыло в тот же день в столовой общей с Бриками квартиры в Гендриковом переулке. Е. Лавинская вспоминала: «Из столовой раздался голос Агранова. Он стоял с бумагами в руках и читал вслух последнее письмо Вл<адимира> Вл<адимировича>. <...> Агранов прочел и оставил письмо у себя» [85] . Как подметил В. Скорятин, с 10.30 утра до полуночи времени сделать фальшивку было достаточно.
И еще: слова о записке впервые появились у следователя И. Сырцова в постановлении о передаче дела в прокуратуру 19 апреля; в протоколе осмотра места происшествия она не упоминается [86] . Однако в деле подшит рапорт неустановленного лица, заверенный другим неустановленным лицом по фамилии Волков: причем оба сотрудника не указали ни места работы, ни должности, ни звания, а первый из них — даже фамилии, да и подписи его нет. Прибывший, как написано в рапорте, в квартиру Маяковского 14 апреля в 11 часов увидел в маленькой комнате высших чинов ОГПУ, просматривавших переписку поэта. Он также якобы заметил, что «тов. Олиевский изъял предсмертную записку» [87] . Вопрос: как мог попасть рядовой работник ОГПУ так близко к столу, чтобы быть уверенным в том, что это именно предсмертная записка? А также: каким образом эта записка оказалась уже вечером у Агранова в Гендриковом переулке? Может быть, анонимный рапорт был написан позднее и одной из его задач было подтвердить наличие завещания и факта самоубийства?
Почему завещание написано карандашом, если Маяковский два дня носил его в кармане? «<…> заполучить ручку поэта даже на короткое время было весьма трудно. Да и подделать почерк „чужой” авторучкой почти невозможно: необходимо прежде выяснить наклон. Но все эти сложности устраняются, если воспользоваться карандашом. А уж сам почерк — сущий пустяк для профессионалов из ведомства Агранова. Не такие документы стряпались!..» [88] .
Л. Брик писала Э. Триоле в письме от 12 мая 1930 года: «Стихи из предсмертного письма были написаны давно, мне , и совсем не собирались оказаться предсмертными:
Уже второй: Должно быть ты легла,
а может быть и у тебя такое.
Я не спешу и молниями телеграмм
мне незачем тебя будить и беспокоить.
Как говорят, „инцидент исперчен”.
Любовная лодка разбилась о быт.
С тобой мы в расчете и не к чему перечень
взаимных болей, бед и обид.
„С тобой мы в расчете”, а не „Я с жизнью в расчете”, как в письме.
Стихи эти никому не показывай — я не хочу, чтобы они появились за границей в печати» [89] . Лидия Гинзбург записала воспоминания Лили Юрьевны, что в 1923 году, когда Маяковский, сидя дома, писал «Про это», он написал предсмертную записку, которая у нее хранится [90] .
Современники в предсмертной записке увидели клоунаду. Бросилось в глаза, что она слишком «литературная» — словно состоит из надерганных
у поэта цитат. М. О. Чудакова в «Жизнеописании Михаила Булгакова» отметила, что предсмертное письмо Маяковского адресовано не только «Всем», но и «Товарищу правительству», а именно к правительству обращался Булгаков двумя неделями ранее [91] . «По утверждению Е. С. Булгаковой она <…> вместе с Булгаковым в течение 31 марта и 1 апреля разнесла его по семи адресам…» [92] . Один из адресатов — Генрих Ягода; вероятно, о письме знал или имел копию
Я. С. Агранов, «специалист по литературе». Если завещание в самом деле подделка, то при его составлении могло быть использовано обращение Булгакова.
В. Катанян пытался защитить Лилю Брик: «Говорят, почерк Лили несколько похож на почерк Маяковского <…> Да, некоторое сходство есть. Но когда писалось это письмо — 12 апреля 1930 года, — Лиля была в Лондоне, <…> 14 апреля, в день смерти Маяковского, — в Голландии. 15 апреля утром приехала в Берлин. В этот день последнее письмо Маяковского <…> было напечатано во всех советских газетах» [93] . Если завещание — подделка, то не поэтому ли скрывали дату прибытия Бриков? Брики утверждали, что ехали поездом через Голландию и Германию, а на границе их встречал В. Катанян. Лиля Юрьевна пишет в воспоминаниях, ссылаясь на записи Осипа Брика: «15 апреля утром мы приехали в Берлин <…> На границе нас встретил Вася Катанян. От него мы узнали, как все случилось. 17-го утром мы приехали в Москву» [94] .