Впрочем, тут более всего уместна обширная цитата:
«После восстановления <…> исторической сетки „сильных мест” (это, по слову Александра Блока, те острия, на которых растянуто покрывало текста) комментатор, преодолевший соблазн перенесения культурного опыта своего поколения в написанный не нами и не для нас текст (М. Гаспаров) и обозначивший коэффициент новизны и неожиданности каждого элемента текста, обретает возможность более „правильного” выделения „темных мест”. Он, само собой, комментирует то, что должен был понимать в тексте исторический читатель (и что в ходе культурных эволюций исчезает для читателей последующих поколений), но также и то, что исторический читатель мог — а то и должен был — недопонимать в случае авторской установки на „красоту непонятности” (и понимание чего для читателей последующих поколений облегчено работой тех же эволюций). Здесь надо отдавать себе отчет в ответственности за власть сноски. Она, как выше было сказано, феномен временный, отсюда — характерные для всякого временщика черты ее поведения.
„Возмущающаяводу” сноска („The aesthetic evil of a footnote”, — обмолвилсяДж. Сэлинджер) властно темперирует текст. Астериск или нумерок — насилие над текстом уже потому, что заставляет остановиться, отвести взгляд, выйти из текста, перечитать его. Порция текста заливается светом внесенного нами Nota bene. Есть сноски, в которых императив паузы важнее подвешенной для мотивировки подстрочной информации.
Внося нумерки или астериски в массив чужого сочинения, мы его подвергаем то расширению, то сужению, сообщая ли, что Париж — столица Франции, предваряя ли объяснение ограничительным „ здесь: ”. При достройке этого нижнего этажа к тексту, а вернее, что и подполья, с присущими этой зоне инверсиями благочестия по отношению к тексту, вопрос заключается в пределах распространения и усекновения семантического запаса комментируемого текста. В каждой нашей глоссе присутствуют оба встречных процесса — расширения текста и сужения его. Комментаторские выноски — произвол, на осуществление которого подписывается каждый, принимающий присягу комментатора. „Несносный наблюдатель” оглашает „всеми буквами” намеки автора, разрушая порой тщательно создававшуюся семантическую атмосферу умолчания, либо несказуемости, либо взаимопонимания с полуслова.
Профессиональная проблема комментатора заключается в том, чтобы его агрессивные акции приближали читателя препарированного текста к исторической рецепции и, таким образом, к гипотетическому „авторскому замыслу”».
Интересно, задумывались ли об этом хотя бы на минуту многие из тех, кто берется сегодня за написание комментариев к изданиям и переизданиям классики?..
Кстати, свои собственные статьи Тименчик тоже снабжает обширнейшими, иной раз превышающими объем самой статьи и не менее интересными познавательными концевыми сносками — своего рода автокомментариями, всегда указывая при этом, где была помещена первая редакция той или иной статьи. И даже именному указателю к своей книге он предпослал небольшое предисловьице — о смысле и характере этого важнейшего компонента «правильной» научной книги.
…Закрывая книгу «Что вдруг», понимаешь, каким жизненно важным и безумно интересным делом может быть филология, когда ею занимаются не скучные кафедральные тетки, а настоящие ученые, действительно знающие о своем предмете все! Или, по крайней мере, постоянно к этому стремящиеся. Именно при этом условии на забавный вопрос той давней дамы из анекдота всегда можно найти ответ: «вдруг» ничего не случается. По крайней мере, для тех, кто знает свой предмет так, как Р. Д. Тименчик.
Юрий Орлицкий
Бегом от «никто»
Александр Мелихо в. Интернационал дураков. Роман. М., «ПРОЗАиК», 2009,
576 стр.
Романное творчество Мелихова критики обычно числят по ведомству «романов идей». В духе подобной классификации его роман-трилогию («В долине блаженных», «При свете мрака», «Интернационал дураков») можно, пожалуй, назвать «романом концепции». Если читатель не знаком с концепцией «человека фантазирующего» по публицистике Мелихова, то познакомится на первой же странице первого романа. Эта концепция станет не только душой романного пространства, но и частью его тела: открытым текстом она высказывается героем, от лица которого написаны три романа (это «я» безымянно; предположительно это alter ego автора), и в симбиозе с героем объединяет три романа под одной обложкой.