— Жаль, сразу не сообразил. Жаль.
— Ну, может, в другой раз так и сделаете? Пойду, что ли, кофе возьму.
Говорящая рыба
Ряшенцев Юрий Евгеньевич родился в 1931 году в Ленинграде. Поэт, переводчик, прозаик, эссеист. Окончил Московский педагогический институт. В 1960 — 1970 годы — сотрудник журнала “Юность”. С 1973 года работает для театра и кино, автор популярных зонгов к спектаклям и песен для кинофильмов. Лауреат президентской премии имени Булата Окуджавы. Автор многих поэтических книг. Живет в Москве.
* *
*
Там, где тучи ползут по горбатым и плоским крышам,
там, где тучи ползут с января и до декабря,
мы, быть может, неточно видим и плохо слышим,
мы плохие свидетели, собственно говоря.
Нас сегодня поставь перед вдумчивым прокурором
или пусть адвокат нам путевый задаст вопрос —
мы по лицам сторон пошарим заблудшим взором:
нас ведь в жизни так редко спрашивали всерьез.
А хороший свидетель — да где он, прошу прощенья.
Слух и зрение с детства — не доблести в нашем краю.
Тут другая нужна тишина, не то освещенье.
И уж если по правде, то чуть большая вера в судью.
А вот было бы солнце, о коем мы столько мечтали,
и не выл бы так ветер, и гром надо всем не гремел,
и тогда б мы суду доложили такие детали!
А уж там пусть, любезный, скостит хоть за низший предел.
Государство сидит на скамье, развалясь… В коридоре
все, кто есть, — от защиты. От следствия — ни души.
А в небесном, казалось бы — вольном, казалось — просторе
беззаветные детские игры ведут чиграши.
Обещай же мне так улыбаться от первого снега
и до утра, когда под ногою октябрьская слизь,
будто серое низкое небо, валдайское небо,
обещает нам больше, чем эллинам синяя высь.
* *
*
Я заметил: слагая стихи, сокращаешь минуты.
Вот — строфа, и вторая, и третья, а дня уже нет.
Это средство, конечно, слабей безотказной цикуты,
но из жизни с маразмом довольно надежный билет.
Что ж я долго живу?.. Но спасибо за это, спасибо!
В зрелых красках и звуках и зарослях трав бытия
я плыву, как счастливая зоркая честная рыба,
говорящая рыба, послушная рыба твоя.
Этот мир, все равно — под водой, на земле или в небе, —
он — то темный тайник, то — открытый и светлый родник.
Слушай, батюшка, или хоть ты, муаллим, или ребе,
я так долго живу, и я так к этой жизни привык…
Но какого ответа я жду от служителя Бога,
от премудрого старца, живущего в полной тиши?
Он посмотрит и скажет и ласково вроде, но строго:
— Сокращай себе жизнь и пиши, дорогой, и пиши.
* *
*
Что за окна на раннем закате:
эта охра и сурик и кобальт — потом.
Эта роскошь нам не по зарплате.
Да и май не из лучших. Но речь не о том.
Речь о том, что от легкого гула
отдаленной грозы лишь слышней тишина.
Речь о том, что опять прошмыгнула,
как всегда, мимо нас эта сволочь весна.
Сколь приветлива, столь и капризна, —
ишь, уходит Каширкой, берет набекрень.
Да еще ей хватает цинизма
в нас швырнуть напоследок шальную сирень.
Впрочем, может быть, нам, бестолковым,
вдруг и этот подарок не в минус, а в плюс.
Редким счастьем пятилепестковым,
может, кто и утешится — не удивлюсь.
Дождь в четверг — неплохая примета.
Не бери этот плащ, позабудь этот зонт
и на входе в роскошное лето
не проси о любви, и глядишь — повезет,
словно в давнем забытом июне,
как в пропитанном липой прохладном саду