То было в середине декабря 1940-го.
Наверное, отъезд Леонова был извечным бегством русского литератора куда-нибудь в сторону юга, пустынь или гор.
Если не за стеной Кавказа — так хотя бы за далью любой другой голубой и далекой земли “сокроюсь от твоих пашей… от их всевидящего глаза… от их всеслышащих… ушей”.
Леонов едет в Самарканд, оттуда в Ташкент, в Ангрен, в Катта-Курган.
“Новый год мы встречаем втроем — мама, Лена, я, — рассказывала Наталия Леонидовна. — Мы с сестрой больны, у нас температура, лежим в постелях. Перед кроватями мама поставила табуретки, покрытые белыми салфетками, на тарелках какое-то угощение. Сама села рядом на наш маленький детский стульчик. Нам в первый раз разрешили не спать в новогоднюю ночь, но радости это не доставило. Мама подавленна, молчалива, боится завтрашнего дня, и, как бы она ни старалась скрыть от детей свои опасения, ее тревога и печаль передавались и нам.
Так пришел в наш дом 1941 год”.
В пути Леонова нагоняет номер “Литературной газеты” от 31 декабря.
В передовице цитируются слова председателя Совета народных комиссаров СССР Вячеслава Молотова о литературе: “Вместе с подъемом культуры выросли вкусы советского читателя и зрителя <…> Он принял „Тихий Дон” и „Севастопольскую страду” и забраковал идейно паршивую стряпню, появившуюся в драматургии”.
В середине января 41-го года Леонов возвращается в Москву, “идейно паршивый”.
Не он один, впрочем, был таким. В те же печальные времена был изъят из продажи сборник Ахматовой “Из шести книг”, был рассыпан сборник стихов Марины Цветаевой, который, возможно, изменил бы ее злую судьбу; отменно потрепали Валентина Катаева за новую его пьесу “Домик”, хотя далеко не так жестко, как Леонова.
Леоновы живут в пустоте и в тишине.
Весьма обеспеченный в начале 30-х, Леонов неожиданно обеднел — прекратились все поступления от спектаклей, которые сняли, и от книг, которых уже не было в магазинах. Почти весь февраль бедовали впроголодь.
Незадолго до 23 февраля неожиданный звонок: Леонова приглашают на писательскую встречу в Кремле по случаю предстоящего праздника.
Он идет туда, не зная, чего ожидать: такие приглашения далеко не всегда означали право на жизнь.
Все как обычно: богато накрытые столы, много вина.
Леонов уже далеко не столь бодр и весел, как в былые времена, когда он так раздражал своим победительным видом желчного Полонского.
Многие литераторы чураются его.
И вдруг Леонов слышит свое имя. Не верит ушам своим.
Заведующий секретариатом ЦК Александр Поскребышев произносит тост за видного советского писателя и драматурга Леонида Максимовича Леонова.
Естественно, Поскребышеву, чья жена, вспомним мы, была репрессирована в марте 1939 года и до сих пор находилась в тюрьме по обвинению в связях с Троцким, — самому Поскребышеву не взбрело бы в голову такое говорить.
Ему мог посоветовать произнести тост только один человек. Наверное, Сталин посчитал, что если он сам произнесет подобный тост, это будет неверно с точки зрения политической. Посему: пусть секретарь, пусть он.
К Леонову бросились чокаться. Все отлично осознавали, что произошло: Леонов спасен.
: Empty data received from address
Empty data received from address [ url ].
: Empty data received from address
Empty data received from address [ url ].
УИЛЬЯМ, ПОТРЯСАЮЩИЙ КОПЬЕМ
О том, кто такой Шекспир — или кто был Шекспиром, — человечество спорит на протяжении столетий. Жуткий разрыв между достоверными, документально подтверждёнными фактами жизни Уильяма Шакспера (Shakspere или Shaxper) из Стратфорда-на-Эйвоне — ростовщика и торговца недвижимостью, одного из пайщиков театра “Глобус” — и мифической фигурой одного из величайших творцов человечества бросался в глаза слишком многим. Сомнения в канонической (так называемой “стратфордианской”) версии авторства Шекспира высказывали Чарлз Диккенс и Ралф Уолдо Эмерсон, Уолт Уитмен и Владимир Набоков. Марк Твен даже поименовал Шекспира самым гениальным из никогда не существовавших на свете людей. Одновременно ширился список кандидатов в Шекспиры — ныне он превышает пятьдесят человек. Для западных учёных-нестратфордианцев наиболее вероятным претендентом на лавры человека, творившего под псевдонимом Потрясающий Копьём — именно так, через дефис (Shake-speare), были подписаны прижизненные публикации, — является Фрэнсис Бэкон. Существует также ряд теорий коллективного авторства.