Операция Александры Михайловны4 прошла благополучно и она уже дома, и очень слаба. Я завтра еду в Феодосию на несколько дней повидать подробно ее и Богаевского5, которого не видел уже целый год (с прошлой осени). Он в первый раз со времени Революции приезжает из Севастополя на несколько дней и вызвал меня.
Я надеюсь, что зимой все же приеду на некоторое время в Москву, чего мне очень хочется. Мама думает на январь-февраль, когда будет очень сурово в Коктебеле, уехать в город к Александре Михайловне. А я тогда поеду в Москву. Мне Цетлины предлагают остановиться у них, так что я буду жить совсем близко от тебя. Ты, вероятно, видела у них те акварели, что я послал с братом Марьи Самойловны [Цетлин. – И. Л.] для выставки. Как тебе они понравились? Мне бы хотелось, чтобы ты посмотрела еще другую серию, что я послал позже прямо Кандаурову6. Мне кажется, что я прошел за эти годы с Дорнаха7 очень большой путь в живописи.
Ты ничего мне не пишешь – какое впечатление на тебя произвела Марина8. Мне не кажется, чтобы она тебе понравилась, но ее стихи последнего периода с русскими ритмами, я думаю, тебе будут очень близки. Мне они кажутся прекрасными.
Мне хочется знать о друзьях. Где Трапезников9? Добрался ли он, наконец, до России? Из письма Ольги Николаевны10 знаю, что Екатерина Алексеевна11 остается на Урале зимовать. А Нюша12?
Ты спрашиваешь о Горьком. Он уже уехал. Видал я его каждый день и в конце концов очень полюбил. Он «совсем не похож». В нем бесконечная внимательность и любовность по отношению ко всему окружающему и просветленность очень больного и очень усталого человека. Ехал он в Коктебель неохотно, так как у него с этими местами связаны воспоминания об очень тяжелой поре жизни, когда он был чернорабочим при постройке Феодосийского порта. А уезжая, он говорил, что непременно сюда вернется ранней весной.
До свиданья. Привет Александре Алексеевне. Марг<арите> Алекс<еевне>13, Вас<илию> Мих<айловичу>14, Алеше15, Ляйзе16.
МАХ [Архив Дома-музея М. Волошина, далее – там же, А 401].
Комментарии
[1] О б о л е н с к а я Ю. Л. (1889 – 1945) – художница.
2 Имеется в виду доктор философии Рудольф Штайнер (1861 – 1925) – немецкий философ, основатель антропософского учения.
3 Ц е т л и н ы М. О. и М. С., московские друзья М. Волошина.
4 П е т р о в а А. М. (1871 – 1921) – феодосийский педагог, близкий друг М. Волошина.
5 Б о г а е в с к и й К. Ф. (1872 – 1943) – феодосийский художник, друг М. Волошина.
6 К а н д а у р о в К. В. (1865 – 1930) – художник, организатор художественных выставок.
7 В Дорнахе (Швейцария) находился антропософский центр – Первый Гетеанум, на строительстве которого Волошин работал в 1914 году, слушая лекции Р. Штайнера и интенсивно занимаясь живописью.
8 Ц в е т а е в а Марина Ивановна (1892 – 1941) – русский поэт.
9 Т р а п е з н и к о в Т. Г. (1882 – 1926) – искусствовед, антропософ.
10 А н н е н к о в а О.Н. (1884 – 1949) – переводчица, антропософ.
11 Б а л ь м о н т - А н д р е е в а Е. А. (1867 – 1950) – вторая жена К. Бальмонта, тетка М. Сабашниковой.
12 И в а н о в а А. Н. (1877 – 1939), кузина М. Сабашниковой.
13 С а б а ш н и к о в а М. А. (1860 – 1933), мать М. Сабашниковой.
14 С а б а ш н и к о в В. М. (1848 – 1923) – отец М. Сабашниковой.
15 С а б а ш н и к о в А. В. (1883 – 1954) – брат М. Сабашниковой.
st1:metricconverter productid="16 Г" w:st="on" 16 Г /st1:metricconverter о ф м а н Е. Н. (1876 – 1941) – кузина М. Сабашниковой.
2
Коктебель. 21 октября 1917.
Дорогая Аморя, я прошу твоей духовной помощи для Веры Эфрон1. Ты, кажется, встречала ее, но мельком и, конечно, не успела рассмотреть ее, потому что она очень замкнута. Но ты помнишь ее историю и по рассказам Лили Эфрон2, и по моим. Как она еще ребенком была серьезно замешана в революции, в терроре, сидела в тюрьме, как было повешено несколько самых близких ей людей, как при ней повесилась ее мать. Она никогда не могла вполне прийти в себя от пережитого. Часть души как бы была в параличе. Другою частью души она нашла для себя выход в театр. Но и тут она пришла в тупик. Она оказалась талантлива, но талант ее только трагический, очень серьезный и строгий, то есть совершенно не нужный для современного театра. И по характеру своему она скорее могла бы быть мученицей или монахиней; ее место скорее где-нибудь на каторге, чем на сцене. И совершенно естественно, что театр, где все основано на интриге и эротике – отверг ее. Вместе с этим – порвалась нить, связывающая ее с жизнью, и проступила тоска, покрываемая раньше работой. Сегодня я получил от нее письмо, которое очень меня взволновало. Она пишет в нем: «…бывают дни, недели, месяцы, когда от тоски плохо помнишь людей, вернее, живут они для тебя в другой плоскости. И, в такой момент, если скажут, что ты мертва, а они живут еще на земле, то не удивишься. Верно, так люди восемь часов после своей смерти слышат все земное, говорят, они слышат. Теперь я осознала свое такое отношение… Хотела написать, чтобы что то объяснить тебе, но не могу… Понимаешь ли, что вся фактически жизнь не важна… А что важно?»