Экспериментальные попытки доказать такое наследование предпринимались на протяжении второй половины XIX века неоднократно, но в каждом из опытов присутствовал тот или иной дефект [1] .
Крупнейший немецкий биолог Август Вейсман в 1883 году в лекции «О наследственности», произнесенной при вступлении в должность вице-ректора Фрейбургского университета, подробно обосновал тезис отсутствия прямого влияния среды на наследственность, но понял, что его вербальные объяснения не производят должного впечатления. Тогда он решил потратить силы и время на специальные опыты, против которых возразить что-либо будет невозможно. Он стал отрубать хвосты белым мышам, спаривать их между собой, у помета повторять операцию по удалению хвостов и продолжать их скрещивание друг с другом. 20 сентября 1888 года он сообщил на съезде естествоиспытателей в Кёльне о первых пяти поколениях мышей (849 обследованных потомков). Удаление хвоста не сказалось на свойствах потомства: все мыши рождались с хвостом той же длины, как у их родителей. К 1892 году число изученных поколений достигло 19, а к 1913 году — 22. Ни у одного из 1592 мышат хвост не исчез и не укоротился.
Вейсман, конечно, знал о еще более показательном примере из тысячелетней истории человечества, ясно говорившем об отсутствии наследования благоприобретенных признаков: обряд обрезания мальчиков не устранял нужду в обрезании, равно как и разрыв девственной плевы у девушек не вел к исчезновению в следующих поколениях этой плевы.
И тем не менее искоренить из биологических дискуссий разговоры о возможности благоприобретенного наследования не удавалось. Повсеместно удерживалась вера в такое наследование — и среди биологов, и в кругах людей, далеких от биологии. Например, Карл Маркс и Фридрих Энгельс верили в правоту этих утверждений. А от своих кумиров подхватили эту веру и более поздние марксисты, особенно глашатаи марксизма в советской России. Такое утверждение может показаться парадоксальным, поскольку Маркс и Энгельс включали в свои построения дарвинизм как непременную часть. Но они не были знакомы с деталями учения Дарвина, и различия между взглядами Ламарка и Дарвина были для них неясны. Маркс вообще позволял себе критиковать Дарвина, ему не нравилась его «тяжеловесная английская манера изложения», он выражал несогласие с использованием Дарвином идеи Мальтуса о перенаселении, он высмеивал Дарвина за то, что тот «в мире животных и растений узнает свое английское общество с его разделением труда, конкуренцией, открытием новых рынков, „изобретениями” и мальтусовской „борьбой за существование”» [2] . Нужно заметить, что оба создателя марксизма весьма упрощенно понимали роль различных факторов эволюции и на первое место среди них ставили прямое приспособление к изменениям окружающей среды, то есть были оба больше ламаркистами, чем дарвинистами.
И тем не менее отношение к ламаркизму стало постепенно меняться, а тезис о наследовании благоприобретенных мутаций отвергали все более решительно. В 1903 году датский биолог Вильгельм Иоганнсен опубликовал результаты многолетних опытов, доказавших, что изменения, появляющиеся у растений в результате лучшего питания, ухода, освещения и прочих факторов выращивания, не наследуются. Он высевал в условиях строгой изоляции, препятствующей скрещиванию, семена фасоли одного сорта, первоначально различавшиеся весом и размером, и изучал их свойства на протяжении нескольких лет. Предотвращение скрещивания позволяло получать все более чистые линии, но чем чище по своей наследственности они становились, тем однообразнее выглядели. Чистые линии, происходящие как от щуплых, так и от массивных семян, оказались через несколько поколений совершенно однотипными. Иоганнсен провел строгий статистико-математический анализ для обоснования своего вывода. Тезис о воздействии среды на наследственный аппарат (иными словами, о наследовании благоприобретенных признаков), который был центральным в рассуждениях Ламарка и в более поздних редакциях «Происхождения видов» Дарвина, был опровергнут. Иоганнсен отверг и другое важнейшее положение Дарвина: естественный отбор «подхватывает» организм лучшего строения, игнорируя окружающих его «середняков». Изменения (модификации) не смещали ни в лучшую, ни в худшую сторону наследственную структуру организмов и, следовательно, не могли подпасть под действие отбора, не могли дать ничего нового. «Ни один факт не говорит за то, что отбор способен сместить тип линии», — сделал вывод ученый. Он заключил: «Нужно отказаться от спекуляций в области эволюционного учения».