Прошло еще лет десять. Стал доступным Интернет. И вот однажды, собравшись с духом, я углубился в дебри этой глобальной паутины, где и откопал упоминание о скрипке Страдивари, след которой терялся в блокадном Ленинграде. Последним ее владельцем был профессор Н., арестованный и сгинувший в лагерях. “Как мой дед…” — подумал я. Изображение на экране стало расплываться. “Это от переутомления”, — почему-то громко сказал я и полез за платком.
Когда я успокоился, у меня ненадолго возникло желание найти членов семьи профессора и рассказать им историю скрипки, — но скоро прошло. Что я им скажу, даже если они существуют и я их найду? Что я знал человека, который, по всей вероятности, участвовал в аресте их родственника? Что я могу показать дом, где сгорела принадлежавшая им скрипка великого Антонио? Что страх потерять то, чем он сам не мог воспользоваться, оказался самым сильным мотивом, искалечившим и так-то не слишком счастливую жизнь лучшего друга моего детства Валерки? Кому от этого станет легче?
Я вздохнул и дочитал заметку до конца. Там говорилось, что, вероятнее всего, скрипка утеряна безвозвратно.
Но наверняка это знал теперь один я — если только Валерка не рассказал о скрипке жене, но это вряд ли: все-таки он был любимым внуком своего деда…
В раю
Смертельной опасности подвергаются все и постоянно. Мысли об этом, мягко говоря, неприятны, и каждый нормальный человек гонит их от себя, хотя все средства массовой информации — как и окружающая действительность вообще — стараются не дать нам забыть о бренности всего живого.
Ежедневно мы слышим и читаем:
Метро является транспортным средством повышенной…
При обнаружении подозрительных предметов и лиц…
Срочное сообщение — в Египте автобус с туристами…
Взрыв газа унес…
Обрушение произошло по вине….
Пьяный водитель не справился…
Рассматриваются несколько причин катастрофы…
Врачи сделали все возможное…
и наконец: “Не влезай — убьет!”
Я до сих пор удивляюсь, почему я тогда не умер. Дело было в раю — недалеко от небольшой деревни Германии 1990 года. Кто помнит Россию того времени, тот поймет, а для тех, кто не помнит, объясняю: тогда очень уместным и понятным было китайское проклятие: “Чтоб ты жил в эпоху перемен!”, и любое спокойное место на земле казалось нам раем. Наверное, в Германии газеты и телевидение тоже живут по принципу “хорошие новости — это плохие новости”, и вернувшиеся из города фермеры рассказывают соседям в первую очередь о том, что “там у них в городе” случилось, — но мы не знали немецкого (!), и на слух рассказ о рыбалке не отличали от показаний очевидца аварии — это в плюс к немецкой же глухомани — с непугаными косулями и зайцами, с рыбой в прудах, с грибами да с ягодами, которые никто, кроме нас, и не думал собирать, и совсем не из-за плохой экологии, с которой тоже был полный порядок…
Я же говорю — дело было в раю.
Деревня называлась Херрентиербах. Мы тут же переименовали ее в Херрентиербаховку. В одном из домов мы — московский ансамбль из четырех человек — разместились на время гастролей. В то утро мои товарищи еще спали, а я, жаворонок, пошел осматривать окрестности. Отмахав километра три по узкой асфальтовой дорожке посередине широкого поля Германщины, я успокоился — поначалу сердце сильно билось от нахлынувших эмоций…. Вот я иду по сельской местности — точно такой же, как у нас под Можайском, только здесь дорожка без единой выбоины, и злак какой-то на короткой ножке — был бы на длинной, подошло бы “стоит стеной” — а про этот и не знаешь, как сказать, — “лежит ковром” тоже не подходит, это про газон — в общем, некая плотная масса ниже колена начинается ровно в метре от дорожки и идет… нет, простирается (!) до горизонта — в общем, красиво, но совсем не по-нашему — и бог с ней, с красотой — но очень хочется, чтобы и у нас все было так… я долго подыскивал слово… все было так правильно. И обидно, что пока не так…
Желтое злаковое поле резко закончилось, и началось зеленое пастбище — на это разноцветное лоскутное одеяло я люблю смотреть из иллюминатора самолета. Вблизи, с запахами и звуками, было еще лучше. Вот она, благодать! Как уже сказано выше, я успокоился и метров триста шел, будучи абсолютно счастливым, вдыхая травяной настой и слушая птиц… Вдруг я подумал: а почему я назвал это чисто поле пастбищем? Я оглянулся — вдалеке паслось небольшое, не больше десяти голов, стадо. Наверное, я заметил его так называемым периферийным зрением — и неосознанно возникло “пастбище”. Привыкший к виду отечественных коров, я не сразу понял, что это за животные. Вид был у них явно не наш. “А чего ты хочешь, это же Европа”, — сказал мне внутренний голос. Я остановился. Одно из животных отделилось от остальных и повернуло голову в мою сторону. Забора не было, и только расстояние мешало рассмотреть анатомические подробности, которые помогли бы мне классифицировать этих парнокопытных млекопитающих или хотя бы понять, какого они пола. Ясно было только, что это крупный рогатый скот. Все три слова этого определения мне не понравились. Слово “скот” в русском языке часто употребляется как ругательство, и, согласно лингвистике, от скота можно ожидать скотского поведения, а если он при этом и крупный и рогатый…