Позже я узнал, что это были вкусные брикеты с нужными пищевыми добавками, ускоряющими процесс превращения травы в бифштексы, — но быки пока не знали, что их ждет мясокомбинат, и радовались соленому лакомству, которое им ежедневно привозил хозяин.
Кивнув мне на прощание, немец уехал. На все еще дрожащих ногах я медленно пошел назад. Быки нас просто перепутали! Хотя я выше на целую голову!! Ну хорошо, на таком расстоянии и человек может ошибиться… Но я же шел пешком, а у хозяина — велосипед! И одежда разная!! Идиоты жвачные… А если бы сердце не выдержало?!
Оказавшийся надежным мотор постепенно снижал обороты — ритмичная ходьба и окружающие декорации успешно помогали прийти в себя, и скоро я успокоился окончательно. Следуя воспитываемой в себе привычке во всем искать позитив, я с мстительной улыбкой подумал о том, что теперь мне будет гораздо легче отгонять от себя мысли о пользе вегетарианства, которые вместе со слабыми уколами сострадания к убиенным животным стали посещать меня в последнее время за обеденным столом…
Как же прекрасна жизнь! Даже в раю.
Пора невозможности слов
Ковальджи Кирилл Владимирович родился в 1930 году в Южной Бессарабии. Поэт, переводчик, прозаик, критик, педагог. Живет в Москве.
Ангел приснился
В детстве я скорей представлял тебя девочкой,
потом про тебя позабыл, завязал с пионерским галстуком,
ты примирился грустно со своим отсутствием,
как полагалось тогда в мире кумиров,
при которых с неба сыпались бомбы.
Но я продолжал, взрослея, чувствовать чьё-то вниманье,
нескромно приписывал это Всевышнему,
будто у Него другого дела и не было.
Я теперь понимаю — это ты, мой незримый болельщик,
я на длинном твоем поводке, мы давно не встречались, —
как ты выглядишь, я-то уже постарел…
Мифологический воздух полон свистящих стрел,
я проскочил между ними, преодолел перевал.
Теперь предлагается спуск? Я на тросе повис,
я не приспособлен к пропасти, мне некомфортно вниз.
Я тревожно заснул, мне приснилось, что ты меня поцеловал…
Современники
Сбрасывают книги
в баки… Подбираю,
выбираю авторов,
уношу домой.
А жилец соседний,
жрец евроремонта,
сбрасывает книги
за моей спиной…
Я в своей каморке
за столом сижу,
книгу сочиняю,
новое пишу.
* *
*
Наступила пора невозможности слов,
обустроившихся в словаре.
Воздух ртом от удара ветров
я хватаю теперь на холодной заре.
Как подумаешь — мог я быть скрипачом,
мог, да вот — помешала война.
Я отдался словам — а они ни при чём
там, где в силе смычок и струна!
Ты бы понял, она бы меня поняла,
может быть, и себя б я постиг…
А словами нельзя — такие дела.
А молчанье без слов — это крик!
* *
*
Я вам расскажу. Не торопите.
Я ни зла не прячу, ни добра.
Только не выдёргивайте нити
из расцветки моего ковра.
Расстелюсь ковром, чтоб ваши взоры
разглядеть могли мои узоры.
Читая Светония
Стёр светотени
смелый Светоний,
чёрное с белым
в одном флаконе —
список доблестей,
гадостей список:
как благолепен цезарь,
как низок!…
Образ глумится,
меняя лица,
располовиненный
цезарь двоится.
По определению
он шизофреник.