В самом начале пятидесятых, когда у стареющего вождя начались проблемы с памятью, он вдруг обратился к своему секретарю Александру Поскребышеву:
— Где Микоян?
Вопрос прозвучал под утро — Сталин, как известно, работал по ночам.
Микояна немедленно подняли с постели, посадили в машину и привезли на “ближнюю” дачу. Там его поместили в комнату, которая предназначалась для таких оказий, и он стал ждать, когда его позовут к “самому”.
А Сталин тем временем совершенно забыл про то, что ему зачем-то понадобился Микоян.
На другой день часов в двенадцать Сталин пошел прогуляться по своему парку. И тут он увидел, что по другой, соседней аллее прохаживается Микоян. Но тиран и тут не вспомнил о своем желании видеть этого деятеля.
Хозяин издали поклонился гостю, тот ему ответствовал, и они разошлись…
Прошли еще сутки...
В полдень Сталин опять совершал прогулку и издали увидел Микояна.
И снова они обменялись вежливыми поклонами…
Так было и на третий день.
И тут Сталин сказал Поскребышеву:
— А что Микоян здесь делает? У него своей дачи нет, что ли?
Гостя немедленно усадили в машину, и он отбыл восвояси.
В хрущевские времена был партийный функционер по фамилии Месяц. “Наш Никита Сергеевич” несколько раз назначал его на должность министра сельского хозяйства и, соответственно, несколько раз снимал.
И вот министр Месяц был отправлен в Соединенные Штаты — набираться опыта, общаться с животноводами и агрономами. Перед возвращением в Москву была для него устроена пресс-конференция.
А надобно сказать, в те дни американская пресса писала о скандале, который был связан с очередным разводом Мэрилин Монро. И вот какой-то журналист задал московскому гостю вопрос:
— А что вы думаете о Мэрилин Монро?
Месяц (а он такого имени никогда не слышал) по простоте душевной произнес:
— Я на этой ферме не был.
Такой “отзыв” о знаменитой актрисе привел американцев в неописуемый восторг. Они тут же провозгласили Месяца самым остроумным из всех русских…
Помню, литераторы в Голицыне оглашали за столом эпиграммы и юмористические стихотворения. Например, можно было услышать такое:
Однажды, на тарелке лежа,
Котлета вдруг произнесла:
“Онегин, я тогда моложе
И лучше качеством была”.
Или:
Некий пламенный поэт,
Не лишенный чувства,
Приезжает в Комитет
По делам искусства.
Приезжает в комитет,
Просит сорок тысяч —
Улыбается в ответ
Михаил Борисыч.
(В те годы “комитет” возглавлял М. Б. Храпченко.)
И еще:
НА ПЛЯЖЕ
О берег плещется волна,
От зноя все тела раскисли…
Как много плавает г…
В прямом и в переносном смысле.
Живала в Голицыне и Л. К. Чуковская. Помню, она рассказывала, что на нее почему-то ополчился поэт Евгений Долматовский, автор невероятно длинной поэмы (романа в стихах) под названием “Добровольцы”. Лидия Корнеевна говорила:
— Возражать ему или оправдываться я не буду. Я стану цитировать строчки из его же поэмы:
Клевета имеет свойство,
Исходя от подлеца,
Сеять в душу беспокойство,
Делать чёрствыми сердца.
Тут, — прибавляла Чуковская, — так и просится:
Лам-ца,
Дри-ца,
Оп-ца-ца!
Я вспоминаю, как за голицынским столом говорили об известном литературоведе и переводчике Абраме Эфросе. Это был рафинированный интеллигент, и один из собеседников привел старую шутку:
— Все евреи обрезаны, а Эфрос — с “золотым обрезом”.