И еще кто-то вспомнил такой вариант финала поэмы “Двенадцать”:
В белом венчике из роз
Впереди Абрам Эфрос.
В середине тридцатых годов в Москву приехал французский писатель Андре Жид. В качестве переводчика при нем был Абрам Эфрос, и он помог гостю по достоинству оценить сталинский режим.
Вскоре после поездки Жид опубликовал книгу “Возвращение из СССР”, где отзывался о “Совдепии” нелицеприятно. Тогда власти решили покарать Эфроса, но существовала опасность, что, узнав об этом, Жид еще что-нибудь “антисоветское” опубликует. В конце концов Эфроса сослали, но недалеко — в город Ростов Великий.
Ахматова говорила, что, узнав о таком мягком наказании, Осип Мандельштам произнес:
— Это не Ростов Великий. Это — Абрам Великий.
Не без некоторых колебаний я хочу записать нижеследующую историю. Мой отец купил себе путевку в Голицыно, и в те дни там жил Симон Перецович Маркиш. Он был занят вот какой работой: по договору с издательством “Детгиз” излагал для юных читателей сочинения Плутарха.
И вот Виктор Ардов преподнес Маркишу сборник своих рассказов с такой вызывающей надписью:
И чтобы какой-то грязный парх
Мине переводил Плутарх?!!
У моего дяди Анатолия Антоновича Ольшевского и у его жены Марины Павловны была приятельница, звали ее Лора. (А вот фамилию я не помню, и спросить уже не у кого.) Эта дама много лет прожила в Баку, работала инженером на шинном заводе. Я запомнил две истории, относящиеся к азербайджанскому периоду жизни этой Лоры.
В помещении, где трудилась она и ее коллеги, чистоту поддерживала уборщица — азербайджанка лет тридцати. Ей необходимо было работать, поскольку муж ее официально нигде не числился. (А по тогдашнему закону один из супругов непременно должен был состоять в какой-нибудь должности.) Притом муж этой женщины был вполне состоятельным — он занимался нелегальной коммерцией.
В семье существовала проблема: у них рождались дочки, а отец очень хотел иметь сына. В конце концов появился на свет мальчик, и обрадованный супруг сделал жене дорогой, но своеобразный подарок. Некий дантист обточил молодой женщине тридцать два абсолютно здоровых зуба, и на каждый из них была надета коронка из чистого золота…
В 1956 году советские войска подавили восстание венгров в Будапеште, а кроме того, разразился конфликт между Египтом и Израилем. Как помним, еврейское государство поддержали президент Соединенных Штатов Эйзенхауэр и премьер-министр Англии Иден. Вскоре после того в Советском Союзе состоялись очередные выборы.
Один из инженеров Бакинского шинного завода (по национальности — русский) на голосовании отличился. Он зачеркнул имя предлагаемого кандидата и написал:
“Я голосую за Дуайта Эйзенхауэра!
Я голосую за Антони Идена!
Прочь руки от Венгрии!”
При подсчете голосов бюллетень с этой надписью был обнаружен, и его доставили в бакинский КГБ. Через два дня имя автора определили по почерку. Но в те времена Хрущев несколько ограничил “компетенцию” органов, а потому инженера не арестовали. Было решено, что его делом займется партком шинного завода.
Получив из КГБ злополучный бюллетень, партийный секретарь (толстый азербайджанец) пришел в необычайное волнение. Он вызвал провинившегося работника к себе, показал ему “документ” и спросил:
— Слушай, это ты писал?
— Я… — отвечал насмерть перепуганный инженер. — Но это я пошутил… Это была такая шутка…
— Какая, слушай, шутка? — сказал секретарь. — Что тебе этот Эйзенхауэр? Что тебе этот Иден? Где Венгрия? Где ты? Я понимаю, ты бы все зачеркнул и написал бы: “Я голосую за Никиту Сергеевича Хрущева!” Вот это была бы шутка!
С наступлением “хрущевской оттепели” в печати появилось неслыханное в сталинские времена словосочетание — “конфликт отцов и детей”. Мне вспоминается трагикомическая история, которая в какой-то степени отражала этот самый “конфликт” — противостояние поколений.
В одной московской коммуналке жила вместе со своей матерью юная особа. Она работала машинисткой и нравственностью не отличалась: по вечерам кутила с кавалерами и возвращалась домой то во втором, то в третьем часу ночи.