Мать пыталась ее перевоспитывать, но своеобразным способом. Когда дочь открывала своим ключом дверь коммунальной квартиры, внутри, у самого входа, ее ждала родительница со скалкой в руке. И пока юная полуночница неслышными шагами двигалась по общему коридору к их комнате, мамаша била ее скалкой по рукам и по плечам… А та терпела побои молча, боясь разбудить соседей: не дай Бог, кто-нибудь посторонний станет свидетелем ее унижения…
И вот это молчание вызывало в родительнице особенную ярость… Нанося очередной болезненный удар, она приговаривала:
— Ты у меня закричишь, Зойка Космодемьянская!..
В конце пятидесятых у нас с братом Борисом было пятеро близких приятелей — мои товарищи по университету Геннадий Галкин и Леонид Лейбзон, а также три будущих писателя — Александр Нилин, Андрей Кучаев и Георгий Вайнер. Мы частенько посещали “Пивной зал” на Серпуховской площади — он был вблизи от Ордынки. А по соседству, на Полянке, стоял дом, в котором вырос Кучаев, и наши сверстники — его бывшие соседи — тоже захаживали в пивную на Серпуховке.
Один из них работал в гранитной мастерской на каком-то из московских кладбищ. Мне запомнилась история, которую он нам рассказывал. На их погосте был похоронен старый человек. У него осталась вдова, и она просила гранитчиков изготовить каменную плиту с такой надписью: “Ах, зачем я тебя пережила?” Денег у нее не было, но они согласились сделать работу за полцены. Мастерская была завалена выгодными заказами, а потому никак не находилось времени выполнить просьбу овдовевшей старушки. А она чуть не каждый день приезжала на кладбище и слезно молила мастеров поторопиться…
Как-то утром вдова очередной раз туда явилась… Прерывая ее сетования, один из гранитчиков произнес:
— Слушай, ну зачем ты его пережила?
Шестидесятые
Летом шестьдесят первого года отец спросил меня:
— Как бы мне найти мастера, чтобы привести в порядок мои пишущие машинки?
— Это очень просто, — отвечал я ему. — В соседнем квартале, на Пятницкой, стоит здание Радиокомитета, там есть целая мастерская по ремонту машинок. Надо туда позвонить и договориться, чтобы кто-нибудь из них к тебе пришел.
(В те времена я работал в этом самом здании, занимал должность младшего редактора в отделе сатиры и юмора.)
Отец так и поступил, и по его звонку к нам на Ордынку явился заведующий мастерской, звали его Иван Иванович Маслов. С того дня началась наша многолетняя дружба с этим достойнейшим человеком.
Он был профессионалом, при этом отличался добротой и чувством юмора. Я помню, он объяснял отцу и мне, что наилучшие машинки выпускались в Германии в тридцатых и сороковых годах.
— Если вы покупаете “Эрику”, — говорил Иван Иванович, — посмотрите, есть ли на ней слово “Науман” — это фамилия владельца фабрики…
Он рассказывал нам историю этой самой фабрики. Она находилась в той части Германии, что была оккупирована Красной армией, — словом, на территории ГДР. Самого Наумана не арестовали, не убили, и никуда он не уехал — его сделали директором конфискованного у него предприятия. Но социализм есть социализм: когда хозяин стал директором, продукция существенно ухудшилась…
В те годы в Москве состоялась выставка пишущих машинок из Восточной Германии. Иван Иванович туда ходил, рассматривал их последние модели, а потом задал немцам такой вопрос:
— Почему раньше, при Гитлере, у вас выпускались прекрасные машинки, а теперь вы делаете такую дрянь?
И вот что он услышал в ответ:
— В те времена мы получали сталь с заводов Круппа. А теперь получаем ее из Советского Союза.
Я состоял в должности редактора на Всесоюзном радио в течение полутора лет — поступил туда в 1961-м, а уволился в 1962-м. Помнятся мне некоторые литераторы, которые приносили нам свои опусы. Пожалуй, одним из самых талантливых был В. А. Лифшиц — отец поэта Льва Лосева. Владимир Александрович был автором юмористических стихов и рассказов. Я до сих пор не забыл четверостишье из его пародии на Андрея Вознесенского:
В Париж! В Тулузу!
На ринг! На трек!
Шаром в ту лузу —
Тулуз-Лотрек!