И еще об одном коктебельском знакомстве. Я помню, на той же улице, где стоит дом Габричевских, одно время снимал комнату московский врач-психиатр Богдан Богданович Довбня. Мне запомнился такой его рассказ:
— Люди с психическими отклонениями, наши больные, порой проявляют такую сноровку, которая “нормальным” и не снилась. Одна такая дама ухитрилась раздобыть телефонный номер Хрущева. Это был номер городского телефона, который стоит на ночном столике у кровати. И она принялась звонить туда по ночам, притом ругала его на чем свет стоит… Но она очень хитро поступала. Каждую ночь она звонила из автомата, всякий раз из какого-нибудь иного, отдаленного района… Туда немедленно выезжали машины КГБ, но пока они мчались, злоумышленница вешала трубку и скрывалась в одном из подъездов… Гэбэшники сбились с ног, они просили Хрущева: “Никита Сергеевич, постарайтесь говорить с нею как можно дольше… Чтобы мы успели доехать…” В конце концов они ее, конечно, поймали, но длилась эта история недели две.
В шестидесятых годах мой младший брат Борис был актером театра “Современник”. Помнится, летом его включили в группу артистов, которая отправилась в Казахстан “обслуживать целинников”. Сначала они оказались в Алма-Ате и попали там на американскую выставку.
И вот мой брат стал свидетелем беседы, она происходила между местным жителем (из русских) и американцем. Наш соотечественник говорил:
— Ну что же вы так негров не любите? Линчуете их… Вот мы тут с казахами живем — и ничего, терпим!
И еще на ту же тему.
Московских актеров возил по целинным совхозам шофер, который не скрывал своего беспредельного презрения к казахам. Один из артистов сделал ему замечание:
— Как тебе не стыдно? Казахи такие же люди, как мы… Только они другой национальности…
— Тоже мне — национальность, — отвечал шофер. — Да мы их ссать стоя научили!
На дворе стоял год шестьдесят четвертый. Мы с Львом Николаевичем Гумилевым шли по Кузнецкому Мосту, он направлялся в редакцию журнала “История СССР”.
— Несколько месяцев тому назад я им послал статью. А они мне не отвечают — ни да, ни нет… — сказал он.
— Вы их поторопите, — сказал я. — Ведь история СССР может и окончиться…
Мы тогда посмеялись.
Но ведь и он и я дожили до 1991 года.
Я запомнил высказывание Льва Николаевича по поводу некоего сомнительного поступка, который совершил Н.:
— У каждого народа есть такое качество, которое его губит. У англичан — высокомерие, у немцев — педантичность, у русских — пьянство и воровство, а у евреев — бестактность.
И еще из разговоров с Гумилевым, речь шла о Четвероевангелии. Он говорил:
— То обстоятельство, что евангелисты по-разному описывают некоторые события, — наилучшее доказательство подлинности этих текстов. Если два человека повествуют о чем-то абсолютно одинаково, значит, один списал у другого. Это — аксиома, один из главных принципов источниковедения.
Среди сокровищ Императорской публичной библиотеки было Остромирово Евангелие, один из древнейших памятников церковнославянской письменности. Этот манускрипт написан в 1056 — 1057 годах для новгородского посадника Остромира (в крещении Иосифа).
Я запомнил такой рассказ Ахматовой. В один из дней (дело происходило в двадцатых годах прошлого века) сотрудники библиотеки, придя на службу, обнаружили разбитую витрину и увидели, что уникальная книга пропала… Можно себе представить, что тут началось… Но вдруг кто-то заметил, что само Евангелие не похищено — листы были засунуты за батарею парового отопления… Невежественные воры (ими оказались ремонтные рабочие) польстились только на украшенный самоцветами переплет, а манускриптом пренебрегли…
1966 год я встречал у Габричевских, на Никитской улице. Но прежде чем отправиться туда, я поехал в Боткинскую больницу — навестить Ахматову, поздравить ее с Новым годом, каковой — увы! — оказался последним в ее жизни…
У Анны Андреевны я застал Симона Перецовича Маркиша. Ахматова, надо сказать, его любила и за глаза именовала “Маркишонок”.
Ахматова скончалась 5 марта шестьдесят шестого года.