Я в свое время подробно описал ее похороны, а теперь хочу упомянуть некое обстоятельство, которое ранее упустил. К ее гробу был доставлен венок от Татарской АССР, привез его человек в форме полковника Советской армии.
Я помню, с этим офицером довольно долго и дружелюбно беседовал Лев Николаевич Гумилев. Как видно, они обсуждали что-то свое, “евразийское”…
И еще немного на эту тему. Однажды у нас с Гумилевым зашла речь о стихотворении Алексея Толстого “Змей Тугарин”, Лев Николаевич знал его наизусть. Я помню, как он читал мрачные пророчества, которые “змей Тугарин”, “приплывший от Черного моря”, возглашает в Киеве, на пиру у князя Владимира:
И начал он петь на неведомый лад:
“Владычество смелым награда!
Ты, княже, могуч и казною богат,
И помнит ладьи твои дальний Царьград —
Ой ладо, ой ладушки-ладо!
Но род твой не вечно судьбою храним.
Настанет тяжелое время,
Обнимут твой Киев и пламя и дым,
И внуки твои будут внукам моим
Держать золоченое стремя!”
<...>
Певец продолжает: “Смешна моя весть
И вашему уху обидна?
Кто мог бы из вас оскорбление снесть?
Бесценное русским сокровище честь,
Их клятва: да будет мне стыдно!
На вече народном вершится их суд,
Обиды смывает с них поле —
Но дни, погодите, иные придут,
И честь, государи, заменит вам кнут,
А вече — каганская воля!”
<...>
Певец продолжает: “И время придет,
Уступит наш хан христианам,
И снова подымется русский народ,
И землю единый из вас соберет,
Но сам же над ней станет ханом!
И в тереме будет сидеть он в своем,
Подобен кумиру средь храма,
И будет он спины вам бить батожьем,
А вы ему стукать да стукать челом —
Ой срама, ой горького срама!”
<...>
Но тот продолжает, осклабивши пасть:
“Обычай вы наш переймете,
На честь вы поруху научитесь класть,
И вот, наглотавшись татарщины всласть,
Вы Русью ее назовете!
И с честной поссоритесь вы стариной,
И, предкам великим на сором,
Не слушая голоса крови родной,
Вы скажете: „Станем к варягам спиной,
Лицом повернемся к обдорам!””
Тут Лев Николаевич посмотрел на меня с некоторым лукавством и произнес:
— Змей Тугарин — это я.
Мой друг Ефим Славинский в шестьдесят шестом обучался в Ленинградском университете. В начале марта на доску объявлений филологического факультета кто-то прикрепил сообщение о смерти Ахматовой.
И Славинский был свидетелем такой сценки. Шли две девушки, студентки. Одна из них взглянула на траурное объявление и всплеснула руками:
— А-а-а… Анна Ахматова умерла!..
Другая обратилась к подруге с вопросом:
— А что, она у вас преподавала?
Вот такие у нас росли филологи.
Если мне не изменяет память, именно в шестидесятых годах появились знаменитые советские самолеты — Ту-104 и Ил-18, они могли летать на большие расстояния. В этой связи я вспоминаю рекламное объявление “Аэрофлота”, это было напечатано в газете:
“Новый рейс: Москва — Магадан без посадки”.
(В те времена имя города — Магадан — прочно ассоциировалось с ГУЛАГом.)
Я помню, Георгий Вайнер рассказывал мне о некоем находчивом юноше, которого должны были забрать в армию, а этого ему очень не хотелось. И вот он, как положено, нагишом появился перед врачебной комиссией. При этом будущий новобранец улыбался врачам, вилял бедрами, а ногти на его ногах были выкрашены ярким красным лаком… В те времена и помыслить было невозможно, чтобы педераст был допущен в казарму.