— Очередные выборы в Академию проходили в последние дни 1981 года. Виноградову уже девяносто, он не встает с постели, на выборы не ходит, голосует на дому. После выборов его подчиненные (то есть сотрудники Математического института) приходят его навестить. Слабым голосом он вопрошает: “Ленина избрали?” Его переспрашивают: “Кого?” Он повторяет: “Ленина”. Не теряя почтительности, посетители переглядываются — старик уже совсем того… Оказалось, что вовсе не “того”, а это была шутка. Виноградов имел в виду Петра Лаврентьевича Ульянова, которого тогда избирали (и избрали) членом-корреспондентом.
— Логина Николаевича Большева Виноградов любил (и тут я с ним сходился), демонстративно провел в члены-корреспонденты. Так вот, Большев, с трудом сдерживая смех, рассказывал мне об эпизоде, коего он был свидетелем. В кабинете Виноградова сидит какой-то заезжий иностранец, который интересуется, кто в Москве занимается функциональным анализом. Самоглавнейшим специалистом по этому разделу математики является Гельфанд. Все это понимают, но имя Гельфанда непроизносимо. Представители школы Гельфанда нежелательны, даже если они не евреи: ведь быть неевреем и пойти к Гельфанду — это почти как жениться на еврейке (и уж точно “вести себя как еврей”). Воцаряется тягостное молчание. Наконец кто-то находит, что сказать, и произносит: “Да вот, Дмитрий Алексеевич Васильков занимается функциональным анализом”. (Д. А. Васильков был почтенным доцентом Московского инженерно-физического института.)
— В редких случаях Виноградов мог демонстрировать поведение, для себя нетрадиционное. Нижеследующую историю я знаю от своего друга — Михаила Константиновича Поливанова. Он работал в Математическом институте, заведовал отделом квантовой теории поля. И вот он рассказал мне эту историю. К Виноградову пришел какой-то его старинный приятель с просьбой, в необычности которой он полностью отдавал себе отчет.
У него, у этого пришедшего, был фронтовой друг, который спас ему жизнь на войне… Притом еврей. И вот он хочет защищать докторскую диссертацию в Стекловском институте. Потому что в другом месте если его даже не провалят как еврея на самой защите, то потом зарубит ВАК. Вот такая проблема. И он просит Виноградова помочь. Иван Матвеевич все выслушал и сказал: “Ну ладно, твой еврей будет у нас защищать… Но при двух условиях. Первое: все три оппонента должны быть евреями. Второе: во время защиты в зале должно вонять чесноком и луком”.
(В наше время уже почти никто не помнит, что в старой России запах лука и чеснока был типичнейшим признаком местечкового еврея. — М. А.)
— Другой пример. В течение многих лет (во всяком случае — в конце 1940-х, в 1950-х и в начале 1960-х) помощником Виноградова по административно-хозяйственной части был некто Айзик Яковлевич Лесник. Когда я в свое время этому удивился, знающими людьми мне было сказано: “Иван Матвеевич хочет, чтобы в канцелярских принадлежностях и меле не случалось недостатка”.
— Виноградов жил на улице Горького в доме, который сейчас числится по Тверской и имеет, кажется, номер 22А. Перед войной в соседней квартире, на той же лестничной площадке, жила моя будущая жена, а тогда ученица начальных классов, Светлана со своей матерью Наталией Александровной Брюхоненко и удочерившим ее отчимом. Виноградов гладил ее по белокурой головке и дарил шоколадку. Фамилия отчима, которую он дал и Светлане, была Кисилевский, и звали его Марк Моисеевич, но это Виноградова не смущало.
— Виноградов был убежденный холостяк и жил в указанной квартире с сестрой Надеждой Матвеевной. Жену другого знаменитого академика Виноградова, филолога Виктора Владимировича, тоже звали Надежда Матвеевна. (Невольно вспоминается хармсовская “другая Ида Марковна”.) История о том, как они, по меткому выражению покойной Татьяны Вячеславовны Булыгиной, “спорили, кто из них надеждоматвеевнее”, описана в моем очерке, опубликованном в 1-м номере “Нового мира” за 2005 год.
— В связи с предстоявшим проведением в Москве Олимпийских игр 1980 года нужно было найти достойное помещение (и в достойном месте) для Олимпийского комитета Советского Союза — так, чтобы перед иностранцами было не стыдно. Было решено отдать и переделать под это дело тот дом, в котором жил Виноградов. Во второй половине 1970-х годов начали переселять жильцов. Как мне рассказывал Михаил Константинович Поливанов, споткнулись на Иване Матвеевиче, которого переселить было не так просто — требовалось найти квартиру, на которую бы он согласился. Помогла смерть министра обороны СССР Маршала Советского Союза Гречко. Он умер весной 1976 года, и Виноградов согласился переехать в освободившуюся квартиру.