А теперь я считаю уместным привести вот какое соображение. Не мною первым замечено, что поэты-самоубийцы, как правило, предупреждали читателей о своих роковых решениях.
Есенин:
И вновь вернуся в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.
Маяковский:
Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
В этом отношении не была исключением и Марина Цветаева, в 1939 году она писала:
О, черная гора,
Затмившая весь свет!
Пора — пора — пора
Творцу вернуть билет.
Отказываюсь — быть.
В Бедламе нелюдей
Отказываюсь — жить.
С волками площадей
Отказываюсь — выть.
С акулами равнин
Отказываюсь плыть
Вниз — по теченью спин.
Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз.
На Твой безумный мир
Ответ один — отказ.
Так вот, в книге “Охотник вверх ногами” я впервые обнаружил прямой ответ на такой вопрос: что именно послужило непосредственным поводом самоубийства Марины Ивановны Цветаевой?
Хенкин пишет:
“Историю эту я слышал от Маклярского. Мне ее глухо подтвердила через несколько лет Аля. Но быстро перестала об этом говорить.
Сразу по приезде Марины Ивановны в Елабугу вызвал ее к себе местный уполномоченный НКВД и предложил „помогать”.
Провинциальный чекист рассудил, вероятно, так: женщина приехала из Парижа — значит, в Елабуге ей плохо. Раз плохо, к ней будут льнуть недовольные. Начнутся разговоры, которые позволят всегда „выявить врагов”, то есть состряпать дело. А может быть, пришло в Елабугу „дело” семьи Эфрон с указанием на увязанность ее с „органами”. Не знаю.
Рассказывая мне об этом, Миша Маклярский честил хама чекиста из Елабуги, не сумевшего деликатно подойти, изящно завербовать, и следил зорко за моей реакцией…”
Алей именовалась дочь Цветаевой — Ариадна Сергеевна Эфрон.
А про Мишу Маклярского следует сказать подробнее. В послевоенные годы он был преуспевающим киносценаристом, а до войны служил на Лубянке и был непосредственным начальником Хенкина.
Один из приятелей моего друга Георгия Вайнера — юрист Александр Иванович Орьев начинал свой путь все на той же Лубянке. И вот он вспоминал, что незадолго до того, как его арестовали и отправили в лагерь, в их подразделении появился молодой, обаятельный сотрудник Миша Маклярский.
Орьев рассказывал Вайнеру и такую историю. Уже освободившись из заключения, он встретил в центре Москвы своего бывшего коллегу по лубянскому ведомству, который тоже свое отсидел. Они разговорились, речь зашла о бывших товарищах… Орьев сказал:
— А вот за кого я рад, это за Мишу Маклярского… Видишь, вот афиша — фильм по его сценарию…
На это собеседник ответил:
— Саша, если бы ты знал, как Миша Маклярский бил меня на допросах, чтобы получить показания против тебя, ты бы меньше радовался его успехам…
Где-то я прочел примерно такую фразу Ариадны Эфрон:
— Моя мать дважды переломила свою жизнь. Первый раз — когда уехала к отцу из Советского Союза в эмиграцию, а второй — когда вслед за ним вернулась из Парижа в Москву.
Это можно дополнить: Сергей Эфрон погубил себя и всю свою семью, когда согласился стать и стал платным агентом Лубянки.
Но вернусь к книжке Кирилла Хенкина. Из нее кроме всего прочего я узнал, как звали того пса, которого безвестный московский пьяница принял за медведя: у него была кличка — Миня.
То обстоятельство, что шпион Вильям Фишер был известен всему миру под именем Рудольфа Абеля, позволило мне высказать такое предположение: немец-шпион Зорге в реальности не существовал.
В Японии работал советский агент, по национальности — русский, а по фамилии Зорганов.
Когда я жил на сельском приходе, утро мое начиналось с того, что я включал отечественную радиостанцию “Маяк” с единственной целью — услышать прогноз погоды. Их выпуск длился пять минут, а в конце была “метеосводка”. Но этому предшествовало столько хвастовства и наглого вранья, что я невольно приходил в раздражение. А если притом выяснялось, что погода будет неблагоприятная, моя всегдашняя неприязнь к советской власти приобретала более острую форму.