Когда в первой редакции уже составил, обеспечил огромный объём четырёхтомного “Марта” — собственно Февральской революции, — отвалился назад, к “Августу” и “Октябрю”, доводить их до окончательности, тоже немалая работа, ибо за 3 — 5 лет, сквозь архивы и воспоминания, — столько новых углублений я испытал в ткань событий, многие места требуют ещё и ещё работы, менять, переписывать. Да, понимаю, что я перегружаю “Колесо” подробностями исторического материала, — но именно он–то и нужен для безусловной доказательности, а клятву верности романной форме я не давал.
Страшно вот: пожар в доме? и рукописи за 10 — 12 лет — вся моя жизнь и душа — сгорят? И когда с весны 1981 Аля взялась за прямой набор “Августа”, чётко провела, и отослали в типографию, а с весны этого года взялась и за “Октябрь”, — какое облегчение души! От пожара спасти — даже ещё важней, чем издать, хотя и издавать давно пора.
Вся слитность, целостность нашей с Алей жизни — в этом неотклонном ходе работы. И — ни на какую бы суету не отвлекаться, не отвлекаться!
Но как бы не так! Неужели у большевиков зубы отупели? Неужели они дадут ослабить свой Фронт? В это самое время, в конце 1979, ожесточились в СССР гонения на православных (синхронно с западным их посрамлением!): в ноябре арестовали отца Глеба Якунина, общину Огородникова, Христианский комитет защиты верующих, — а в январе 1980 и отца Дмитрия Дудко.
Арест отца Глеба и решил, что пора мне действовать, бить. Бить — в прежнюю Морду, известную.
Однако и сложности такой я не испытывал ещё никогда: надо тут же, в тех же строках, вперемежку, начать теснить и другого противника, со всех сторон наседающего на Россию с ложью. Хоть какое–то пространство вокруг стержня русской истории оградить от их лжи.
И так я задумывал большую статью. Как всегда в сложных случаях, составлял Весы: “за” и “против”, печатать ли.
Против. Ещё нет края, можно подождать, с кардинальными разъяснениями ещё успеем. И читателя на родине не обогащает, для него — вообще непонятная свалка. И опять мне отрываться от “Марта”, и опять напрягаться в несвойственном жанре. И нельзя так частить шагами, только что дал “Персидский трюк”. И — опять апеллировать к тем, чьего страха перед возвратом русского самосознания — видимо, не успокоишь, не убедишь?
За. Не могу уклониться от внятного оправдания исторической России от клевет, — кто ж это сделает сейчас на Западе за меня? И очиститься надо от “нацизма”, который нам лепят. И лично мне — объяснить мою позицию правдивей, всё, что налепили ещё с Гарвардской речи. И отгородиться от “теократии”, которую мне всё навешивают. И заодно осадить этих модных “информаторов”, клеветников на Россию, безнаказанно треплющих западное внимание. И — американских дутых профессоров–“советологов”. Советологи! — уродливая категория западной науки: сколькие, не испытавши несравненного подавительного советского опыта, — громоздят комические диссертации и экспертизы.
Решил — писать: “Чем грозит Америке плохое понимание России”. А публицистические статьи мне стало писать труднее всего: неблагодарно расходуюсь в них. Снова — мёртвый язык (под перевод, под обращение к американцам). Чужая аудитория.
Много задач, а кажется — улеглось и удалось. Только очень уж не хотелось в “Нью–Йорк таймс”. Том Уитни и Гаррисон Солсбери, приезжавшие к нам, посоветовали: в “Форин Эффэрс”, ежеквартальный толстый журнал по внешней политике. Оказался хороший совет, не раскаялся я потом.
Но в самый разгар писания этой статьи — прикатило внезапное предложение журнала “Тайм”: напечатать у них полторы тысячи слов. Заманчиво! — 6 миллионов экземпляров? — читает весь мир, кто только может по–английски. Нельзя отказаться. Но и не хочется отвлекаться. И как же это теперь вырезать из статьи для “Форин Эффэрс”? (Две статьи сразу в голове не растут.) Но как раз динамичный шаг: защитить Россию сразу перед необъятной аудиторией. И так — надёжней повлиять на американцев. И обличать близорукость их союза с красным Китаем, — новый горячий призыв против всякого вообще коммунизма. Значит, снова и снова привычный Главный фронт.