Да. Недели через две все снимки появляются в “Пари матч” — и на корте, и с самолёта, и те снимки, которые мы им наивно добросовестно послали. И при них репортаж, начинённый вздором и сплетнями.
А в том же году пишет мне Генрих Бёлль: просит принять для литературного интервью — кого? — корреспондента “Штерна” Серке. Не знаю, чем Бёллю глаза отвели, да наверно для него “Штерн” — положительный журнал? А у меня от “Штерна” самые тяжёлые воспоминания: и как они извирали мою родословную в самые трудные моменты боя с КГБ; и как “от моего имени” совали в печать “Прусские ночи”; и как пытались судом задержать “Телёнка”. Я, разумеется, Серке отказываю. Ничего. Утеревшись, он приезжает в Кавендиш с фотографом, тоже бродит по окрестностям, расспрашивает и собирает сплетни. И это — в тех же днях, что “Пари матч” (а я — и не знаю). Так же и “Штерн” берёт напрокат самолёт, так же нагло, низко, долго в другой день летает над участком. Итак, снимок с воздуха — у него свой. Но нет моего живого — и для этого “литературного интервью” “Штерн” докупает воровской снимок из “Пари матч”. А дальше уже сам Серке выкручивайся, сделай вид, что было и интервью, не показывай, что тебя не подпустили. Он так и делает: “Солженицын говорит…” (понимай: ему, Серке, говорит) — и что–нибудь приблизительное к тому моему, что везде напечатано. А — об извечном русском рабстве? “Солженицын отказался поговорить со мной об этом ”. (Подразумевается, что об остальном — говорил.) “Биография, являющая высокомерие… Предаёт анафеме Запад и Восток… Редко кто принимает всерьёз этого Солженицына… Как и Ленин — ходатай авторитарной системы… Существует неморальность моралистов, человеконенавистничество христиан. Достоевский представил их в фигуре Великого Инквизитора ”. — Вся Тараканья рать такое и твердит, это у них — общий для меня образ, опять сомкнулись, да берут друг у друга.
Какая же ничтожная суета, какие мелкие перебежки многими ножками.
Впрочем, если доглядеться, и вся серия, в которую был воткнут очерк против меня, неслучайна, вся серия так и задумана: показать благородных художников и изгнанников — “смиренного христианина” Синявского, глубокого мыслителя Зиновьева, возвышенного лирика Бродского, страдальца Войновича — в контраст с лютым грязным инквизитором. И особенно проникновенно о Синявском, кто “жаждет Царствия Божьего”, — это “последние наследники искупительного подвига Христа”. (Вот ведь, оборотень, каким представился…) Как писал в таких случаях Диккенс: “Слушайте! слушайте!”
Но что этот журналист правильно написал: что я сам себя выталкиваю из западного мира.
И правда: как мне тут жить?
Научит горюна чужая сторона.
Той же осенью — ну кой чёрт подщипывает какую–то “Франс суар”, она плетёт: у него шесть вооружённых телохранителей, свора свирепых псов, электрифицированная колючая проволока, но Солженицын освобождён от финансовых забот, его содержит американский миллиардер, имя не названо.
В любом уголке Земли, любой дегенеративный репортёр может печатать обо мне любое враньё — в этом для них святая свобода! святая демократия!