Телефонные судорожные согласования достигли нас. Сперва — Белый дом предлагает свою формулировку для прессы: “Солженицыну не позволило приехать его расписание”.
Мы — отклонили.
Вослед — рано–рано утром 10-го, уже накануне ланча, — Вильямс передаёт, от главного президентского советника и друга, настойчиво: передумайте! приезжайте!
Нет, невозможно.
Посреди дня — с новой формулировкой: “Сейчас не смог принять приглашение, но Президент ждёт встречи с Солженицыным позднее”.
Согласились.
Но сомнительно, чтобы Пайпс пропустил в прессу такое.
И в самом деле, днём 10-го, уже зная мой отказ, Пайпс вилял в ГосДепе, что Солженицын завтра приедет. А затем решили, вероятно, вовсе не давать официального разъяснения от Белого дома, лишь пустить “утечку”.
И по той же схеме — к Кайзеру, а тот — в “Вашингтон пост” — представили такой жалкий выверт: “Солженицын недоволен, что пресса узнала о приглашении в Белый дом раньше него”. Маловато, не тянет. Тогда — ещё огрызочек: нашёл неуместным причисление его к диссидентам.
Это — вместо всей содержательности моих доводов.
Тем вынуждали нас — огласить суть дела, то есть полное письмо.
Мы решили: достойно будет напечатать только в скромной вермонтской газете, а дальше — заметят, не заметят, — ничего не предлагать нарасхват прессе и агентствам.
И — что ж? У вермонтской газеты переняли многие крупные американские. (Столичная кайзеровская, в буднем выпуске, текст и тут, конечно, изрезала и исказила, — но независимая редакция воскресного выпуска “Вашингтон пост” поместила письмо полностью.)
Так окончилась эта навязанная нам больше чем на месяц побочная нервотрёпка. А устройщики выиграли не много: Рейган уже не мог отменить ланча, но спустил его на самый нижний регистр — пришёл без главного советника, не произнёс подготовленной речи, и гости не произносили, не было вожделенной телевизионной съёмки, не было пресс–конференции.
Кипели режиссёры и участники, что я не приехал и всё им испортил, — уж как кипели. Вот странно: если они, как уверяют, за “права человека” и против навязывания воли другому, — так вот я и осуществил самое скромное из прав человека: не поехать по приглашению на завтрак. Откуда ж этот гнев и этот коллективный диктат: “ты должен был!” И диссидент Любарский пишет задыхательную отповедь (и снова пропорция неуверенности: в три раза длинней, чем моё письмо Президенту): и “облыгаю страну, давшую приют”, и забыл Архипелаг Гулаг (это я–то!), и неблагородно отношусь к соотечественникам, и не имею права определять, что является и не является “русским”, — а Любарский будет определять? Уже протянули руки к возжам гоголевской Тройки?
Подпортил им и генерал Григоренко, бывший среди них на том завтраке: написал письмо Президенту, что испытывает глубокое чувство вины, что потрясён “хитрыми и грязными шагами” организаторов, подменивших встречу Президента со мной, и считает мой неприезд правильным.
(Но — подхвачено было Советами: “принимаемый в Белом доме как желанный гость Солженицын”, — а поправки, конечно, не будет, и кто, когда разберётся? ложь присыхает на десятки лет. — Я укорил Рейгана американскими генералами, метящими в случае атомной войны уничтожать избирательно русских, — и в тех же именно днях, на парадной первомайской странице “Советской России” — наверху во всю ширь все вожди на мавзолейской трибуне, внизу — подвал какого–то поэта услужающего, Виталия Коротича27, в жанре травли с подлогом : “г–н Солженицын, выдворенный из Советской страны… публикует фразу, обращённую к нам с вами : „Подождите, гады! Будет на вас Трумэн! Бросят вам атомную бомбу на голову!”” — И откуда ж моим соотечественникам знать, что это — сцена из “Архипелага”, часть V, глава 2, — это летом 1950 на пересылке в Омске зэки кричат вертухаям, когда их, “распаренное, испотевшее мясо, месили и впихивали в воронок”, и жизнь им “была уже не в жизнь… не жаль было и самим сгореть под одной бомбой с палачами”. — И этот яд разливается в Советском Союзе по миллионам мозгов: Солженицын призывает сбросить на нашу страну атомную бомбу! И когда ж ещё через эти новые глыбы лжи перебираться?)