Следовательно, чем скорее нынешние эфэсбэшники снимут со стен портреты Дзержинского, по сю пору украшающие начальственные кабинеты, чем раньше перестанут называть себя по старой привычке “чекистами”, тем лучше не только для страны, но и для них самих.
Повторю, что порочность или преступность упомянутых институтов совсем не обязательно накладывает клейма на всех людей, причастных к их деятельности. Так складывается в истории, что люди создают институты, но потом институты начинают помыкать людьми — сначала теми, кто их создал, а потом возрастной сменой, которая уже ничего толком об их происхождении не знает и считает их легитимными не только в политико-юридическом смысле, но и в смысле высокой “логики истории”, а значит, имеющими и нравственное оправдание. Чтобы лишить их видимой легитимности, поколебать их и в конечном счете повалить, нужны сильные порывы свежего ветра, вроде того, что подул у нас в годы “перестройки”. Собственно, в тех разреженных высотах, где сталкиваются идеи и духовные силы, судьба их уже решена, и единственный реальный союзник, который у них еще остается, — вера в сумеречного домового, иначе говоря, старые привычки.
Отчего, говорят, черт на болоте живет? Смолоду привык.
Здравый смысл, я уверен, работает и будет работать против всяких попыток возвращения к прошлому. Но чтобы судить прошлое по высоким меркам, должны, видимо, явиться люди нового поколения — свежие умы и “белые сердца”. Только тогда и наступит час покаяния, просветления и “уязвления души в глубоком чувстве” ради подлинного обновления жизни.
Пока же — идет сложный и не слишком торопливый процесс метаморфозы живых тканей национального “тела”.
1 Диссиденты, пишет С. В. Николаев, “твердо знали, от чего они желают отказаться, но совсем плохо представляли себе, во имя чего они восстают. Свобода понималась как категория преимущественно отрицательная — как „свобода от”, не „свобода для”. Впереди лишь что-то смутно мерцало, мнилось, мерещилось... И положительные задачи, и цели освобождения обернулись по старой и скверной российской традиции расплывчатым, но пленительным социальным миражом, розовой грезою...” (“Посев”, 1999, № 4).
2 Факт, который до сознания большинства соотечественников еще не дошел. Слишком уж непривычно для нас видеть свою страну в ряду второстепенных или даже третьестепенных. А если трезво: на многое ли может рассчитывать страна с быстро убывающим населением (в начале века составлявшим примерно десятую часть мирового населения, а сейчас менее 2,5 процента), по объему ВВП занимающая то ли 22-е, то ли 25-е место в мире? Пока еще нам позволяют “повышать голос” ракеты и другая военная техника, но долго ли сможет удивлять мир некогда могучий ВПК — без мощной экономики и с убывающими научными силами? Конечно, кому-то хочется думать, что “страну развалили” отдельные “продажные шкуры”, но даже здравый смысл подсказывает, что такой крах мог быть только результатом долгого марша по неверному пути; да и “продажные шкуры”, поскольку таковые действительно есть, не с неба упали, но вполне органично расплодились в атмосфере позднего советизма.
Подстановка
НАТАЛЬЯ ИВАНОВА
*
ПОДСТАНОВКА
Лев Николаевич и Александр Семенович
Александр Семенович больше любит Льва Николаевича, чем Анну Андреевну. В конце своей статьи1 он помещает собственное стихотворение, которое заканчивается так: “А все-таки всех гениальней Толстой, / Ахматовой лучше, Цветаевой выше!”
Не будем оспаривать: сколько людей (особенно — литераторов), столько и мнений. Здесь дело в другом: Кушнер сравнивает не творческий метод (и результат) Толстого и Ахматовой, не их поэтику (что было бы исключительно сложно — все-таки проза и стихи), не их этику, не их художественные и биографические стратегии, а — действительную Анну Андреевну Ахматову уподобляет вымышленной героине романа Толстого, хоть бы и гениально заставляющего поверить в существование своей виртуальной, как нынче говорят, героини. “Мне отмщение, и Аз воздам” — знаменитый эпиграф к роману — словно бы отзывается в суровой направленности кушнеровского сравнения.