О псевдониме.
Хорошо известна и, главное, самолично записана Ахматовой история с выбором ею псевдонима — фамилия по легенде некой прабабки, которую А. А. возводила к чингизидам. Ахматова, безусловно, творила свою внешность, свой облик, свою биографию и свое имя — “Какую биографию делают нашему рыжему!” — с восхищением и содроганием о суде над Бродским. Делают — делали — но и, конечно, не заимствуя, делала . Об этом — чуть погодя. Разберемся сначала с именем. Нареченным.
Имя — Анна.
“О том, какое значение в ХХ веке поэты придают своему имени и что они способны расслышать в нем, хорошо известно”, — и Кушнер набрасывает изготовленную сеть на имена русских поэтов — Блока, Брюсова, Цветаевой и, конечно, Ахматовой. Неосторожно данное родителями при крещении имя провоцирует, по Кушнеру, стремление Ахматовой идентифицировать себя с Карениной: “А как сам он гнусно относится к Анне! — говорила Ахматова Чуковской. — Сначала он просто в нее влюблен, любуется ею, черными завитками на затылке... А потом начинает ненавидеть — даже над мертвым ее телом издевается... Помните — „бесстыдно растянутое”...” Из приведенной цитаты Кушнер делает свой вывод: “Так не говорят о вымышленном персонаже — так говорят о себе”. Помилуйте, почему это? “Можно подумать, что Толстой не имеет прав на свою героиню, что Анна Каренина — не его создание, а живой человек”, “чувствуется кровная обида”. Нет, это не Ахматова, это Кушнер уподобляет Каренину живой Ахматовой — и наоборот: “Есть в книге страницы, где Ахматова, кажется, могла бы заменить Анну Каренину, — и такая подстановка не удивила бы нас”. Нас — это, видимо, Кушнера, который словечком нас идентифицирует с собой и увлекает за собой читателя. А вот меня, например, такая подстановка удивляет, и даже очень. Отношение Ахматовой к Толстому, к Чехову, к их мыслям и творчеству, плодам их воображения было чрезвычайно личным и очень специальным — ну не любила она, терпеть не могла ни одного, ни другого. Но это никак не значит, что она отождествляла себя с Карениной или Раневской и обижалась за них на их же создателей!
А совпадений — как показывает распространенная любовь к черному цвету — может быть множество, большинство — случайных.
Например, портреты.
Существует иконография Ахматовой.
А у Карениной тоже были портреты — ее (в романе, в романе!) писал художник Михайлов и дилетант Вронский. И что же?.. А ничего.
Творческий метод в данной статье у Кушнера таков: сначала предположить (используя робкие слова и выражения “по-видимому”, “кажется”) — и тут же переходить к утверждению: “Роман Толстого, по-видимому, был одним из самых сильных впечатлений и переживаний юной Ахматовой” — доказательства отсутствуют, ну и Бог с ними (на самом деле сильнейшим литературным потрясением юной Ахматовой, по ее же свидетельству, стоившим ей “первой бессонной ночи”, стал Достоевский, а не Толстой, — “Братья Карамазовы”). “Ахматова, кажется , могла бы заменить Анну Каренину” — сказанного достаточно для подстановки : почему с б б ольшим успехом не героиню Достоевского — Катерину Ивановну или Аглаю, например?
В супчик из Ахматовой годится все — в том числе и случайная встреча с Блоком в 1914 году, и “меня бес дразнит” в его дневнике — чем, предполагает Кушнер, не встреча Анны с Вронским?
Ахматова занесла в одну из “Записных книжек”, как будто предчувствуя грядущее кушнерианство, следующую запись: “...„Легенда”, с которой я прошу моих читателей распроститься навсегда, относится к моему так называемому „роману” с Блоком. Уже одно опубликование архива А. А. Блока должно было прекратить эти слухи. Однако так не случилось, и в предисловии к только что мной полученной книге моих переводов [на фр<анцузский> язык] г-жа Лаффит пишет обо мне: „qui connut et, dit-on, aima Blok”. Блока я считаю [одним из] не только величайшим европейским поэтом первой четверти двадцатого века, но и человеком-эпохой, т. е. самым характерным представителем своего времени, каким-то чудесным образом впитавшим <его>, горько оплакивала его преждевременную смерть, но знала его крайне мало, в то время, когда мы (вероятно, раз 10) встречались, мне было совсем не до него, и я сначала, когда до меня стала доходить эта, по-видимому, провинциального происхождения сплетня, только смеялась. Однако теперь, когда она грозит перекосить мои стихи и даже биографию, я считаю нужным остановиться на этом вопросе” (“Записные книжки”, стр. 80). Предположение, вымысел, простительная поэтическая фантазия Кушнера? Если бы! Ведь дальше следует вполне безапелляционный вывод: “И не кажется случайным...”, что Блок как-то сказал Ахматовой, что ему “мешает писать Лев Толстой”. То, что эти слова были произнесены Блоком не только перед Ахматовой не единожды, в том числе при единственном посещении Ахматовой Блока, задолго до встречи на железной дороге, для азартного охотника Кушнера уже не имеет никакого значения — иначе ведь рухнет вся его вымышленная концепция. Если доказательств нет, позволительно прибегнуть и к Фрейду: “Вот так проговариваются, так выдают сокровенные мысли и мотивы. Подсознание выносит на поверхность и диктует автору воспоминаний то, о чем он сам, возможно, и не догадывается”.