Вряд ли.
Согласиться с Ахматовой, что Кушнер “мелок”, не хочется: с несомненной симпатией отношусь и всегда относилась к его стихам, хотя всегда понимала “малую форму” его поэтического дарования. И темперамент, и незаемный ум, и редкая наблюдательность, и уникальная способность быть лириком горчайших и счастливейших мгновений. Объяснить данное эссе чисто мужским (в новомодном смысле — противостоящим женскому и подавляющим в женском творчестве силу и удачу), антифеминистским началом?
Свободы задуман прирост и души,
Что можно мужчине, то женщине можно!
Да! Но то же самое тише скажи,
Не так безответственно и заполошно.
Кому это Кушнер указывает? На кого направлен строгий указательный палец, императив учительский?
Кому Кушнер делает замечание, дает (или не дает) высказаться?
Женщине.
Женщине вообще.
Ахматовой — в данном частном случае.
Слава ее — цитирую Кушнера: преувеличена, “несравнима с прижизненной известностью, например, Мандельштама или Кузмина”.
Наконец “начинаешь понимать, что дело не столько в самих стихах (стихи-то, по Кушнеру, видимо, так себе. — Н. И. ), сколько именно в опыте становления независимой женской личности и судьбы”.
Снисходителен Кушнер к Ахматовой, нечего сказать.
И добавляет: “Сама Ахматова тоже в значительной степени сочинена”.
В общем и целом жанр заметок Кушнера можно обозначить так: “Сеанс разоблачительной магии”. Иллюзионист разрезает женщину пополам!
Но и это еще не конец.
О последней части кушнеровской статьи я даже не хотела писать — настолько она, скажем так, сомнительна. Неприязнь и отторжение вызывает не “Анна Андреевна”, нет, а ее — несмотря на все свои усилия — биограф.
Поэт в роли полиции нравов?
Что ж, бывает и такое.
Кушнер настаивает на том, что эпитет “тайный” выдает поэтическую усталость постаревшей Ахматовой, фиксируя отсутствие новой энергии стиха: “Все привыкли к недосказанности и „тайнам” ее стихов последних лет. <...> На единственно возможный, неопровержимый, непредсказуемый эпитет сил уже не хватало, — и приблизительным, ничего не обозначающим определением наспех латались прорехи”. Но то, что Кушнер относит к “стихам последних лет” и в чем упрекает А. А., на самом деле “не только принцип, но и одна из тем”, как отмечает Р. Д. Тименчик, всей ее поэзии — “недосказанность”, “порожденная ахматовской поэтикой атмосфера загадки” (из предисловия Р. Д. Тименчика к кн.: Ахматова А. После всего. М., 1989). Что же касается того, что обозначено поэтом-зоилом как “пышная многозначительность и поэтическая стертость”, то это стертость кажущаяся — оттого, что открытие качества принадлежало А. А. и уже было — что вполне естественно — “автоматизовано” в ее поэтике; что до эпитета “тайный”, то на каждый кушнеровский пример из поздней Ахматовой найдется таковой же — из ранней: “тайная весть о дальнем”, “тайно весел”, “тайно ведет”. Кушнер изумляется, откуда в стихах поздней Ахматовой — да и зачем? — свечи, если давно уже проведено электричество! Ну что можно на это ответить? Ранние критики и читатели Ахматовой (да и иные поздние тоже) были более прозорливы: странно объяснять поэту же, а не только филологу , один из ведущих, главных принципов поэтики Ахматовой — “прошлое не увядает и сохраняет свою жизненность наряду с все новыми содержаниями”, “Ранняя биография Ахматовой все время всплывает в ее поздних стихах” — отсюда и детали интерьера, скажем, удивившие Кушнера свечи, оставшиеся в поэзии Ахматовой с 10-х навсегда — и навсегда живыми. Так же — и любовные мотивы. Кушнер как будто “уличает” Ахматову в преступной связи из-за того, что семидесятипятилетняя поэтесса в любовном стихотворении пользуется глаголами в настоящем времени, — господи прости, но ведь стихи — не ежедневник с расписанием и отчетом о проделанном! В качестве грозного обвинения Кушнер выдвигает Ахматовой ее стихотворение “Мы до того отравлены друг другом...” (1963, первая публикация — 1974), сожалея об отсутствии внятного комментария- разгадки и выдвигая свою версию (исходя из окружения Ахматовой в 1963 году). А уж если говорить о настоящем времени, то во множестве ахматовских стихов оно обнаружится — так же, как и переходящие из десятилетия в десятилетие и живые для нее адресаты лирики: