...Но, впрочем, даром
Тайн не выдаю своих.
Добавлю к стихам слова “Из дневника” (1959), и да простит Кушнер Ахматову за подвергшийся его недоброжелательному выговору эпитет: “У поэта существуют тайные отношения со всем, что он когда-то сочинил, и они часто противоречат тому, что думает о том или ином стихотворении читатель”. Даже такой искушенный, как Александр Кушнер.
Итак, что же Кушнер хочет прояснить, кого вывести на чистую воду? Ничего хорошего — даже ради соблюдения известного политеса — об “Анне Андреевне” он не сказал: а к финалу и вовсе разошелся. Но если в первых частях статьи звучит интонация как бы сожалеющая, порой даже сочувствующая, редко — иронично-издевательская, высунулась — и спряталась в норку благопристойного сожаления, то чем ближе к концу, тем в голосе повествователя-биографа-следователя все больше появляются ноты торжествующего уличения, преследования, чуть ли не уголовного дела. Что же “шьет” бедной “Анне Андреевне”, не в добрый час попавшейся под руку, Александр Семенович? Каренину уже отбросим за ненадобностью — забудьте: “Анна Аркадьевна” понадобилась исключительно в функции одной из ступеней скандальной ракеты.
“Многое из происходившего вокруг Ахматовой в эти последние три-четыре года ее жизни вызывает удивление”. Моралист Кушнер, оказывается, и не стремился у нее бывать — да, не очень-то и хотелось : “постепенно я понял, почему некоторые старые друзья, любившие Анну Андреевну и испытывавшие к ней глубочайшее уважение, все реже бывали у нее”. Кто эти “друзья”, интересно бы знать их свидетельства. Ахматова, в молодости посещавшая юридические курсы и в зрелости с юмором, но гордо именовавшая себя порой “юристом”, считала, что для выводов о событии нужен свидетель — хотя бы один кроме заявителя . У Кушнера свидетелей нет — но у него есть литературный прием, в частности — метонимия. Некие “друзья” — “реже”, и он, Кушнер, тоже. Вопрос: он — “реже” или он — в “друзьях”? Да ни то, ни другое! Но тень на Ахматову, на ее поведение (которое Кушнер вместе с таинственными “друзьями” таинственно осуждает) уже брошена.
Дальше — больше.
Как искусный сочинитель, Кушнер бросил читателю “кость”.
Дальше — “мясо”.
Поздние стихи Ахматовой, утверждает он безапелляционно, “страшно располнели, расплылись, страдают водянкой”. Ну хорошо — у Кушнера такое мнение, он сам поэт, переубеждать его нелепо; отмечу другое: игра на понижение продолжается. Ни одного доброго слова.
Только — злые.
“Пышная многозначительность”.
“Поэтическая стертость”.
“Нестерпимая красивость”.
“Больше всего умиляет стиль — не то докладной записки, не то правительственного указа”.
Молодежь, бывавшая у Ахматовой в ее последние годы, пригвождается тоже. Достается всем. О Бродском — молчание, а вот Рейна — только Рейна “природный здравый смысл и неповоротливость выталкивали... из этого хоровода”.
Но самое главное, самое скандальное — это опочивальня Ахматовой, которой — в ее семьдесят с лишним — приписывается известно что:
И яростным вином блудодеянья
Они уже упились до конца.
Им чистой правды не видать лица
И слезного не ведать покаянья.
Не важно, что стихи эти — 1958 года, когда никакого “хоровода” еще не было, а не 1964-го; не важно, что в стихах “они”, которые к тому же явно осуждаются... нет, моралисту Кушнеру виднее. Здесь уже он и не скрывает своего яростного торжества: настиг, уличил! “Протекут в немом смертельном стоне / Эти полчаса...” Вы думали, это музыка стонет в “Адажио Вивальди”? Наивные люди! Вот Кушнер стоял рядом — и свечку держал: “А как все это случилось — тоже известно” (пишет он встык к цитате о “блудодеянье”). И “героя” практически называет, и даже дату: 8 — 12 августа 1963-го. Мемуарист (тот, который последний “герой” в ряду Н. Гумилева, Н. Недоброво, А. Лурье, Н. Пунина) просто пока что выпустил главу из своей “дивной книги”. Так Александр Семенович этот пробел — для всех, кто интересуется, — восполнил.
Под конец процитирую еще одну автобиографическую заметку, как многое у Ахматовой, пророческую: