Солженицын, в соответствии со своей установкой на “расширение” русского языка, сводит на нет авторское начало своего “Русского словаря языкового расширения”, выступая как воскреситель редких и забытых слов, главным образом заимствованных у Даля и писателей-словотворцев (особенно — Лескова, Ремизова, Замятина...). Если хлебниковские словообразования — поэтизмы, в которых усилено выразительно-вообразительное начало, то солженицынские — прозаизмы, в которых преобладают изобразительные задачи: более гибко, подробно передать пространственные и временные отношения, жесты, объемы, форму вещей. “Обтяжистый”, “коротизна (зимних дней)”, “натюрить (накласть в жидкость)”, “затужный” (в двух значениях: перетянутый и горестный), “возневеровать (стать не верить, усумняться)”, “обозерье (околица большого озера)”, “наизмашь — ударяя с подъёма руки (а не прочь, не наотмашь)” — примеры солженицынских слов.
Но в какой мере их можно назвать солженицынскими? Практически все “новообразования” солженицынского словаря, в том числе и вышеприведенные, взяты из “Толкового словаря” В. Даля, где они даны в гораздо более развернутом словопроизводном и толковательном контексте, чем у Солженицына. Например, там, где Даль пишет:
“Внимательный, внимчивый, вымчивый, обращающий внимание, внемлющий, слушающий и замечающий”, —
Солженицын просто ставит слово:
“ВНИМЧИВЫЙ”, —
как бы давая ссылку на Даля.
Впрочем, и далевский словарь никак нельзя свести к чисто компиляторскому жанру, к описи наличного инвентаря. В какой мере далевский словарь регистрирует наличные слова, а не инициирует введение в язык новых слов и где в языке лежит грань между “данным” и “творимым”? Сочиненность отдельных слов (вроде “ловкосилие” — гимнастика) признавал сам Даль, но гораздо важнее сам дух и стиль его словоописательства, которое трудно отделить от словотворчества. Во-первых, записанные им слова подчас рождались тут же, на устах собеседника. Отвечая на требования ученых критиков, чтобы в словаре приводились свидетельства, где и кем слова были сообщены составителю, Даль объясняет: “На заказ слов не наберешь, а хватаешь их на лету, в беседе... люди близкие со мною не раз останавливали меня, среди жаркой беседы, вопросом: что вы записываете? А я записываю сказанное вами слово, которого нет ни в одном словаре. Никто из собеседников не может вспомнить этого слова, никто ничего подобного не слышал, и даже сам сказавший его, первый же и отрекается... Да наконец и он мог придумать слово это, так же как и я...” 5 Иначе говоря, нет никаких свидетельств, что то или иное слово (например, “возневеровать”) было в языке до того, как его “с ходу” отчеканил, в пылу беседы, далевский собеседник...
Или сам Даль. “На что я пошлюсь, если бы потребовали у меня отчета, откуда я взял такое-то слово? Я не могу указать ни на что, кроме самой природы, духа нашего языка, могу лишь сослаться на мир, на всю Русь, но не знаю, было ли оно в печати, не знаю, где и кем и когда говорилось. Коли есть глагол: пособлять, пособить, то есть и посабливать, хотя бы его в книгах наших и не было, и есть: посабливанье, пособление, пособ и пособка и пр. На кого же я сошлюсь, что слова эти есть, что я их не придумал? На русское ухо, больше не на кого”6.
Получается, что Даль приводит не только услышанные слова, но и те, которые “дух нашего языка” мог бы произвести, а “русское ухо” могло бы услышать, — слова, о которых он не знает, где, кем и когда они произносились, но которые могли бы быть сказаны, порукой в чем — “природа самого языка”. Здесь перед нами любопытнейший пример “самодеконструкции” далевского словаря, который обнаруживает свою собственную “безосновность”, размытость своего происхождения: словарь — не столько реестр, сколько модель образования тех слов, которые могли бы существовать в языке. Разве слово “пособ” (существительное от усеченного глагола “пособить”) не может быть в языке, если в нем уже есть такие слова, как “способ” и “повод”? На этом основании оно и вводится в словарь — не как “услышанное”, а как родное для “русского уха”. Далевский словарь в этом смысле не так уж сильно отличается от хлебниковских перечней вдохновенных словоновшеств; труд величайшего русского языковеда — от наитий самого смелого из “языководов” (термин самого Хлебникова). Хотя словообразовательное мышление Даля гораздо тверже вписано в языковую традицию и “узус”, все-таки в его словаре отсутствует ясная грань между тем, что говорилось и что могло бы говориться.