Здесь дело обстоит примерно так же, как с Пьером Менаром, героем знаменитого борхесовского рассказа, который заново написал, слово в слово, несколько глав “Дон Кихота”. Хотя Пьер Менар стремится буквально воспроизвести текст Сервантеса (не переписать, а сочинить заново), но тот же самый текст, написанный в XX веке, имеет иной смысл, чем написанный в веке XVII. “Текст Сервантеса и текст Менара в словесном плане идентичны, однако второй бесконечно более богат по содержанию” 9. У Сервантеса выражение “истина, мать которой — история”, — всего лишь риторическая фигура; та же самая фраза у Менара ставит проблему, возможную только после К. Маркса, Ф. Ницше, У. Джеймса и А. Бергсона, после всех переоценок ценностей в историзме, прагматизме, интуитивизме, — о верховенстве истории над истиной, жизни над разумом.
Так и солженицынские слова идентичны далевским, но добавляют энергию художественного отбора, а главное, новый исторический опыт к тому, что составляло разговорный запас русского языка середины прошлого века. Например, Даль пишет:
“НАТЮРИВАТЬ, натюрить чего во что; накрошить, навалить, накласть в жидкость, от тюри, окрошки. -СЯ, наесться тюри, хлеба с квасом и луком”.
Солженицын гораздо лаконичнее:
“НАТЮРИТЬ чего во что — накласть в жидкость”.
Солженицынское толкование хотя и короче, но многозначительнее далевского: оно включает и те значения, которые приданы были этому слову XX веком и лагерным опытом самого Солженицына. Оно красноречиво даже своими умолчаниями. Из определения тюри выпали “квас и лук”, как выпали из рациона тех, чьим основным питанием стала тюря (недаром с начальной рифмой к слову “тюрьма”). “Навалить” в жидкость стало нечего, а “накрошить”, возможно, и нечем (ножей не полагалось), — хорошо бы и просто “накласть”. “Натюриться” в смысле “наесться” тоже выпало не только из языкового, но и житейского обихода. Слово “натюрить”, поставленное в солженицынском словаре, приобретает смыслы, каких не имело у Даля, — как эмблема всего гулаговского мира, открытого нам Солженицыным, как слово-выжимка всего его творчества.
Еще ряд примеров того, как Солженицын обогащает далевский текст, часто при этом и сокращая его.
Даль:
“ОБОЗЕРЩИНА, обозерье пск околица большого озера и жители ея”.
Солженицын:
“ОБОЗЕРЬЕ — околица большого озера”.
Солженицын напоминает нам о земле, прилегающей к озеру, как об особом природном укладе — и вместе с тем подчеркивает его пустынность, покинутость людьми (поскольку на “жителей ея” это слово уже не распространяется). Одно слово — маленькая притча о жизни природы и о вымирании человека, опустении русской деревни.
Даль:
“ВОЗНЕВЕРОВАТЬ чему, стать не верить, сомневаться, отрицать”.
Солженицын:
“ВОЗНЕВЕРОВАТЬ чему — стать не верить, усумняться”.
Вместе с Солженицыным мы знаем о психологических оттенках и практических приложениях этого слова больше, чем в прошлом веке мог знать Даль. Для современников тургеневского Базарова “возневеровать” еще значило “отрицать”, а для наших современников, таких, как Иван Денисович, “возневеровать” вполне может сочетаться и с приятием. Да и “усумняться” как-то смиреннее, боязливее, чем “сомневаться”, как будто допускается сомнение в самом сомнении.
Даль:
“ВЛЮБОВАТЬСЯ во что, любуясь пристраститься”.
Солженицын:
“ВЛЮБОВАТЬСЯ в кого — любуясь, пристраститься”.