Есть у Лидии Гинзбург эссе “Поколение на повороте”. Она там делает попытку объяснить психологические механизмы и внутренние стимулы, двигавшие той частью русской интеллигенции, которая принимала участие в революции. Там, среди прочего, вот что она пишет: “Бомба, которую метнул Рысаков, царя не убила (убила следующая бомба — Гриневецкого), но между прочим убила подвернувшегося мальчика с корзинкой. Об этом мальчике можно было бы сочинить новеллу. Как он утром первого марта встал, чем занимался дома. Как его послали с корзинкой — что-нибудь отнести или за покупками? Как ему любопытно было поглазеть на царский проезд. Александра II заметили, заметили Гриневецкого, повешенных первомартовцев, но мальчика с корзинкой никто не заметил. Между тем он и есть нравственный центр событий — страшный символ издержек истории”.
Сокровенный интерес и сочувствие к людям, “растоптанным историей”, случайно встретившимся — и так навсегда и оставшимся незнакомцами (к “мальчикам с корзинкой”), — часто становились импульсом, толкавшим Манеса Шпербера — западного интеллектуала и марксиста — в сторону резких противоречий с самим собой. Он где-то упоминает, что для его учителя — Адлера — сопереживание в глазах слушателей было важнее, чем согласие с его мнением. “Издержек истории” на страницах его книги много — и всегда их появление предшествует началу колебаний во взглядах автора или их резкому повороту.
“Напрасное предостережение” (1975) — это часть автобиографической трилогии “Все минувшее...”, куда вошли еще “Божьи водоносы” (1974) и “Пока мне не положат черепки на глаза” (1977). “Напрасное предостережение” — книга идейного ослепления в той же степени, в какой и книга внутреннего прозрения. В центре повествования — послевоенный европейский мир, которому, по словам автора, суждено было очень быстро превратиться в мир предвоенный. Место действия — Берлин, Вена, Москва — далее везде. Время действия — 1918-й, 1927-й “и другие годы”. Для Шпербера (как, наверное, для многих людей его поколения) это было время, когда ослепление и прозрение шли бок о бок, уживались и боролись в одной человеческой душе. Применительно к нашему опыту — это как если бы один человек написал “Время больших ожиданий” и “Окаянные дни” в одно и то же время.
Вообще, читая Шпербера, невозможно постоянно не натыкаться на параллели с нашей историей. Вот он описывает в подробностях, как уничтожали частные архивы в Германии в 30-е годы: “Рвать бумаги и бросать в унитаз не годится, соседи обратят внимание, что непрерывно сливают воду. Они поймут причину и побегут в полицию. Сжигать в печке — тоже не очень хорошо, даже зимой, когда дымящие трубы не бросаются в глаза. Дело идет медленно, приходится сжигать листок за листком и разбивать золу, иначе обугленную рукопись можно прочесть”. Вспоминается рассказ Тынянова о том, как сжигали архивы в Ленинграде 30-х. В XX веке люди хорошо поняли — им сумели очень хорошо объяснить, — что “не надо заводить архива, над рукописями трястись”.
Вот знаменитый эпизод с поджогом рейхстага в феврале 1933-го, который спровоцировал волну террора в Германии (нацисты заявили, что поджог устроила компартия). “Ни один здравомыслящий человек, — пишет Шпербер, — не верил, что коммунисты подожгли рейхстаг. — Многие не сомневались, что это работа наци, им необходима была провокация, чтоб издать уже подготовленный… декрет, практически отменивший гарантированные конституцией гражданские права. Немало нашлось и тех, кто считал, что нацисты сами не поджигали, но они спровоцировали поджог... (О причастных к возникновению этого пожара по сей день существуют различные мнения.) Через неделю, 5 марта, потрясенная страна выбирала новый рейхстаг”.
Здесь тоже можно найти рифму из нашего прошлого. В 1977 году власти объявили делом рук диссидентов взрыв в московском метро. Самиздатская “Хроника текущих событий” откликнулась так: “Мы не знаем, кто организовал взрывы, но мы точно знаем, кто использовал эти взрывы для развязывания пропагандистской кампании”. Можно и другие параллели провести.
Автор “Напрасного предостережения” страдает от всех страданий, знакомых нашим думающим людям. Для Шпербера увлечение марксизмом было не данью интеллектуальной моде, а глубоко прочувствованным внутренним убеждением (он вспоминает, что он и его друзья, провинциальные подростки-евреи, стали марксистами до того, как прочли Маркса). В другой книге он рассказал о мучительных сомнениях, сопровождавших отход от марксизма. Ведь сталинская пропаганда утверждала, что тот, кто осмелился критиковать коллективизацию, подавление оппозиции, московские процессы, — тот выступает тем самым за Гитлера и против его жертв в Дахау, Ораниенбурге и Бухенвальде. Шпербер вышел из компартии в разгар московских открытых процессов 30-х годов. Позже, в 40-е, написал несколько эссе, отразивших опыт его горестных размышлений и разочарований. Среди них — “Почему Гитлер стал союзником Сталина”, “Почему Сталин стал союзником Гитлера”, “Петербургская политика 1939 года”. Не правда ли, понятно, почему Шпербера не торопились печатать ни в России, ни в Германии.