“Я расскажу о веществе, которое люди нашли сначала на Солнце, а потом уже у себя на Земле…”
“В январе 1896 года весь земной шар облетело странное известие. Какому-то немецкому ученому удалось открыть неведомые дотоле лучи, обладающие загадочными свойствами…”
“Кто и когда изобрел радио?..”
Это — зачины трех повестей, входящих в книгу; кроме рассказа о гелии здесь еще “Лучи Икс” и “Изобретатели радиотелеграфа”. Когда-то, во второй половине тридцатых, в ленинградской детской редакции совсем еще молодой ученый, поддавшись настойчивым советам профессиональных литераторов, в частности того же Чуковского, попробовал себя в научно-популярном, как бы сейчас сказали, писательстве. Книги успели выйти из печати до того, как Матвея Бронштейна убили, как редакция “Детгиза” была разгромлена.
В прошлом году Е. Ц. Чуковская отправила академику Жоресу Алферову двухтомник своей матери, где был напечатан архивный “Прочерк” — документальный роман Лидии Чуковской о своем муже. Нобелевский лауреат и директор Физико-технического института им. А. Ф. Иоффе отозвался письмом, которое было выставлено в Доме-музее Корнея Чуковского на традиционной первоапрельской выставке, подготовленной с В. Агаповым. “…Среди потерь, понесенных институтом и нашей наукой, убийство Матвея Петровича Бронштейна является одним из самых трагических и бесконечно тяжелых. Мы потеряли не просто замечательного ученого, писателя, человека, мы потеряли для страны будущее целой научной области. Для меня М. П. Бронштейн открыл своей книгой „Солнечное вещество” новый мир. Я прочитал ее первый раз в 1940 г., когда мне было 10 лет. Мама работала на общественных началах в библиотеке, в небольшом городке Сясьстрой Ленинградской области, и хорошие книги „врагов народа”, которые ей приказывали уничтожить, приносила домой…”
Бронштейна убили тридцатилетним. Он был ученым мирового уровня, доктором наук, выдающимся астрофизиком, совершеннейшим эрудитом и энциклопедистом. Спустя десятилетия на Западе в его честь появятся именные стипендии. О нем напишут книги. “Достаточно было провести в его обществе полчаса, чтобы почувствовать, что это человек необыкновенный. <…> Английскую, древнегреческую, французскую литературу он знал так же хорошо, как и русскую. В нем было что-то от пушкинского Моцарта — кипучий, жизнерадостный, чарующий ум”, — писал о Бронштейне (в письме “наверх” с просьбой о реабилитации) его тесть Корней Чуковский. Маршак считал, что детские книги Бронштейна очень интересны и взрослым, а тот же Чуковский характеризовал их как “чрезвычайно изящное, художественное, почти поэтическое повествование о величии человеческого гения”; утверждал, что они написаны “с тем заразительным научным энтузиазмом, который в педагогическом отношении представляет собой высокую ценность”.
К сожалению, этих цитат в настоящем издании не найти. Жаль, что отсутствует и хотя бы небольшой очерк об авторе. Тем не менее инициатива издательства достойна всяких похвал. Но все-таки скажите кто-нибудь: по каким таким причинам издатели опустили небольшое предисловие академика Льва Ландау3 , которое было в предыдущем издании, почему?
Я перечитал “Солнечное вещество” залпом.
Эталон ясности и приключение как оно есть. А после “Прочерка” Л. К. Чуковской я думаю теперь, что само название переизданной наконец книги о гелии, рентгене и радиоволнах — это еще и немножко сказочное, “детское” определение личности ее автора.
П. В. Куприяновский, Н. А. Молчанова. Поэт Константин Бальмонт. Биография. Творчество. Судьба. Иваново, изд-во “Иваново”, 2001, 472 стр.
Пятнадцать лет авторы работали над этой монографией. Теперь она — первая книга о поэте, который в 1907 году предположил, бравируя, что в 1960-м его собрание сочинений будет издано в 93-х томах. Славно, что вышла книга на “малой родине” Бальмонта, в Иванове.
Пятнадцать лет — и пятнадцать глав-исследований, каждая из которых названа стихотворной строкой. Откликаясь на издание, парижская “Русская мысль” писала о том, что мы дожили до времен, когда в провинции выходят книги, равных которым нет в центре . В данном случае я бы назвал это нормальным положением вещей: кому, как не ивановцам, и заниматься Бальмонтом?
Никакого “провинциального” духа я при чтении не нашел, если не считать таковым иногда проявляющуюся “домашность” тона (“…все же, как нам кажется, Бальмонт здесь несколько „прихорашивается”…”), скрадывающую, впрочем, некоторое наличие заштампованных оборотов, зачинов и определений — более “уместных” в диссертации или учебнике.