“НЛО — это радикальный проект”. Беседовал Игорь Шевелев. — “Время MN”, 2003, 10 июня.
Говорит Ирина Прохорова: “Я принадлежу к меньшинству, которое не ностальгирует по старым временам. <...> Общество до сих пор живет старыми представлениями о культуре. Откройте любые газеты, во всех одно и то же — премьера в Большом, 80 лет народному артисту, фестиваль в Каннах. Это замечательно, но если бы какое-нибудь издание пересмотрело свое отношение к тому, что считать культурным событием, перед нами открылось бы невероятное количество новой информации. Через 30 лет скажут, что сегодня было самое поразительное время в развитии культуры. Но общество не сфокусировано на том, что реально происходит. Поэтому и кажется, что ничего нет”.
См. также беседу Ирины Прохоровой с Владимиром Ермиловым: “Аккумулируем лучшие гуманитарные умы” — “Книжное обозрение”, 2003, № 23, 9 июня <http://www.knigoboz.ru>
Ханс- Хайнрих Нольте , Павел Полян. Гитлер и Сталин: с кем же жить лучше, с кем веселей? — “Неприкосновенный запас”, 2003, № 2 (28).
“<...> многие государственные элиты в побежденной Германии сохранились несоизмеримо лучше, чем в победившем СССР”.
“О старших братьях по вере”. Беседа с о. Михалом Чайковским. Беседу [в марте 1998 года] вели Катажина Яновская и Петр Мухарский. — “Новая Польша”, Варшава, 2003, № 4 (41), апрель.
Говорит священник Вроцлавской епархии, профессор, доктор наук, библеист о . Михал Чайковский: “Антисемитизм или антииудаизм придумали вовсе не христиане. Он существовал до христианства в кругах греческой и египетской интеллигенции. <...> Печально, что христиане почерпнули антиеврейские аргументы из арсенала язычников. Эти аргументы язычники относили сначала к евреям, а затем и к христианам”. Он же: “Многие евреи протестуют против того, чтобы превращать Катастрофу, Шоах, в какую-то новую еврейскую религию, а такие попытки уже есть”. Он же: “Оставим Господу решать, что будет в конце”.
Глеб Павловский. “Поиски”: провалившееся восстание. Беседовала Татьяна Трофимова. — “Русский Журнал”, 2003, 9 июня <http://www.russ.ru/politics>
“Меня мания журнала одолевала полжизни. Идея журнала вообще почему-то заложена в русской культуре. <...> Теперь слово „диссидент” что-то вроде пустой банки на хвосте Новодворской. Но В. И. — та хоть вправду сидела. А после того, как кто угодно — хоть Калугин, хоть любой предатель — назвался диссидентом, слово ничего не значит. Вот пример: шестидесятников именуют диссидентами, и они это повторяют. А тогда разницу хорошо ощущали, ведь Движение доопределилось именно после ошеломляющего предательства шестидесятниками, всей средой переметнувшимися в начале 70-х на сторону „реального социализма”. Диссиденты составились в Движение из тех, кто отказался предать базовые ценности. <...> Замысел „Поисков” был в том, чтобы консолидировать среду противостояния в силу, в сторону диалога — через демонстрацию общего пространства, в котором можно двигаться, несмотря на политические разногласия. Но вот как раз искать политических решений мы не хотели. Это был дефект Движения в целом. Движение вплоть до своего заката в начале 80-х, за редкими индивидуальными исключениями, не хотело быть политическим даже там, где явно использовало политические технологии. Правозащитное давление на власти через Америку было передовой по тем временам и действенной политической технологией. <...> Для человека Движения акт действия заканчивается оргазмом оглашения нравственных мотивов и открытым присоединением к мартирологу репрессий. <...> „Поиски”, в сущности, были всего лишь фрондой в диссидентском гетто, попыткой бархатного восстания. <...> У меня нарастало кожное чувство близкой катастрофы, за год до ареста я будто взбесился и много писал на тему конца СССР, но тогда только начал понимать пропасть между этическим жестом — и нехваткой средств <...> Это была безнадега, а мы в ней купались, купались в Противостоянии, эмоционально обкурившиеся отчаянием. Я думаю, наркота безнадежности заменяла нам недостроенную в нас личность. Наша среда, несмотря на поразительную красоту участников — любящие, преданные друг другу мальчики и девочки, — была безумно инфантильна. Я говорю не только о молодых. Инфантильные были даже старики, и особенно инфантильной оказалась элита — те, кто отсидел за Движение. <...> В 70-е под угрозой был не столько “коммунизм”, сколько люди, их быт и вольности — общество, которое возникло в Советском Союзе. Очень хрупкая неформальная сеточка с едва прощупывающимися цивилизационными косточками. Мы не готовили общество к работе в режиме быстрых решений. Оно не выдержало, и большого государства не стало. Вот и сегодня у нас на руках опять нечто хрупкое. Еще более молодая, новоначальная конструкция — Российская Федерация. Государство русского языка, которому чуть больше 10 лет, что, кстати, в упор не видит политический класс, рассуждающий о „тысячелетней России”, а сам догрызающий мослы советской цивилизации. И в этой новой неопределенной стране с омерзительно инфантильными политиками подрастает поколение — ее, новой России, новый народ . И на этот народ снова катится удар мировых сил, неясных и необсуждаемых, а его, как и наше поколение, опять не готовят держать удар!”