“В этой жизни ничего из меня не вышло, — грустно рассуждал Юрка по дороге домой. — Но ничего, в следующей я буду человеком. И откуда только учителя все узнают?” — “Это их профессия — все знать”. — “Какое коварство!” Сам Юрка с младенчества отличался прямотой, про какую-нибудь игрушечную машинку так и говорил жалобно: “Мне ее никак не сломать!” — тогда как старший сын непременно сказал бы “не разобрать”. Юрка и сердоболен был ко всякой живности — сидит на бетонном крылечке, коленями и грудью обнимая бродячего котенка. “Отпусти его, ты можешь от него блох набраться, от своего кота”, — иногда Витя охотно играл в серьезного папу. “Почему ты так грубо его называешь — кот? — чуть не со слезами. — Надо говорить, — (выражение беспредельной нежности), — „кисюлька-писюлька”. А сколько бездомных котят в Ленинграде?” — “Не знаю, может быть, тысяч сто”. — “Хм… Не так уж и много, мы могли бы прокормить”. Как-то спросил на Седьмое, взирая на расходящуюся демонстрацию: “А у царя были дети?” — “Да. Их расстреляли”. — “А чему же мы тогда радуемся?”
Юрка отличался и широтой натуры. “Плачбу за всех!” — объявил он в метро Витиным сотрудницам, с которыми только что познакомился у Вити на работе, — они были в полном отпаде.
Да и в школе — что он там, собственно, такого особенного творил, — надерзит, так извинится, сегодня он кому-то поставит финик, завтра ему поставят, схватит парашу, так тут же исправит, сам читает умные книги, меняет кружки — то шахматы, то гитара, ходит в Эрмитаж — если сравнить с Витей в его возрасте…
Юрка когда-то проявлял и усердие, с невероятной ответственностью укладывал тряпочки для уроков труда, а потом еще и дома усаживался за шитье. “Ты что делаешь?” — “Мышь для дома. У меня все выкройки есть”. Ужасно был обижен, когда школьную мышь, забытую им в гардеробе, выбросила уборщица. “Видит же, что поделка!.. ” Да что притворяться, чудесный был мальчишка. А если приставал к учителям с вопросами, так это не от ехидства, а от вдумчивости. И правда, как же так, только что осенью учили наизусть “Здравствуй, гостья-зима”, а через полгода уже “Взбесилась ведьма злая”?.. Юрке еще в пятилетнем возрасте случалось задавать и более сложные вопросы: “Что такое генгема?” — с видом величайшей задумчивости. “Такого слова нет”. — “А как же я его говорю?”
Короче, чтобы перетерпеть школьные неприятности, Вите было достаточно на родительских собраниях преображаться в закоренелого шалопая, каким в собственном детстве он никогда не бывал: пока распекают — сама понурость, но чуть выпустили на волю — тут же бегом вприпрыжку. Ну, а летние каникулы окончательно смывали все следы, каждый раз неопровержимо подтверждая, что норма — это счастье, упоительное безмятежное счастье, а все остальное — досадные, однако не заслуживающие серьезного внимания исключения. Хотя ездили они как бы еще и лечиться, — это в Бебеле ездили просто к родне, а в нынешнем Витином слое полагалось серьезно относиться к здоровью. Сначала считалось, что у старшего сына хронический насморк, поскольку он постоянно саркастически хмыкал себе под нос, так что Вите довелось отведать и Крыма. Но потом у обоих мальчишек обнаружилась дискинезия желчевыводящих путей, коей потребовались друскининкайские воды, — Друскеники, временами оговаривалась Аня, — путаница, уходящая в какие-то гардемаринские глубины.