трепещу, вибрируя под током
галактического Интернета.
Может быть, покорны общим срокам,
мы избегнем воцаренья мрака:
саваном прикидывался кокон,
выпорхнула бабочка, однако...
* *
*
И солнечно, и холодно —
черемуха цветет
в укор тому, кто хлопотно
живет, как серый крот.
Какое небо синее!
А ты седой как лунь.
В черемуховом инее
пронзительный июнь.
* *
*
Все не то, не то, не то,
жизнь шагреневая.
Происходит черт-те что —
обесценивание.
Сто рублей уже не сто,
вместо крыши — решето:
у никто в руках ничто, —
где любовь сиреневая?
Мир не храм, а шапито —
обесценивание...
Беспредельный Интернет —
он пованивает,
наводнение газет —
оболванивание.
Наркотический укол —
обезболивание,
сыр и масло, сытый стол —
обезволивание,
Виртуальный вольный секс —
обезлюбливание.
В небоскребах взрывов треск —
обезумливание.
Если мир вопит и врет,
если слов невпроворот
и тотальное грядет
обессмысливание,
лишь поэзия спасет
от инфляции и от
обезжизнивания.
* *
*
Опять перестрелки и взрывы,
опять в тупике мудрецы.
История несправедлива —
границы горят, как рубцы.
И, если врачующий раны,
от нас отвернется Христос,
столкнутся народы и страны
и пустят себя под откос...
Оставленные хутора
Екимов Борис Петрович (род. в 1938) — прозаик, очеркист, лауреат Государственной премии за 1998 год. Постоянный автор «Нового мира». См. также: 2003, № 5.
Весной, словно перелетную птицу, тянет меня из городского жилья в родное гнездовье, на Дон. Прошлая зима кончилась рано: в середине февраля сошел снег. Чего ждать, в календарь заглядывая: пора — не пора? “Не для меня придет весна, и Дон широко разольется...” — пусть по тюрьмам поют, а мы, слава богу, казаки вольные.
Поехали. Наскучав за зиму по земле и людям, ездил и ездил: Ярки-Рубежные, Бузиновка и, конечно, к Виктору Ивановичу Штепо, в Береславку, близкие Ильевка да Мариновка, а потом — Задонье. Станица Пятиизбянская с просторной округой: хутора Светлый лог да Гремячий лог, Липов лог, Ложки, Кумовский, могучие, а местами глухие, Грушевая да Петипская балки. Станица Голубинская. Старинные казачьи Голубые городки с хуторами и вовсе — край немереный: Большая Голубая да Малая Голубая, Большой Набатов да Малый Набатов.
На исходе второй недели оказался я в Большом Набатове, довольно далеко от районного центра, отрезанный от него бездорожьем и распутицей.
Пора было прибиваться к дому. Но как выбраться? Моя многострадальная “Нива” сломалась неделю назад. Сюда я добрался попутно и нелегко. А вот выбраться... Земля обтаяла, раскисла, чуть не каждый день шел дождь. На хуторе 26 дворов, 3 “Нивы” и “УАЗ”. Но ехать сейчас на них — лишь машину губить. “Подожди, может, обвбенется, день-другой...” Но этого “обвенется” можно долго ждать.
Прошел день, другой, третий... На хуторе я все новости собрал. На речке Голубой порыбачил, окуней дергая возле Львовичевой горы да на Устье и в Затоне ловя красноперку с плотвой. Дважды успел на непрочном льду провалиться и как следует накупаться. “Кулугуром стал, — смеялся мой хуторской приятель. — Мы ведь все староверы. В Голубой крещенные”. Сходил на оставленные людьми хутора: Евлампиевский да Картули. Дон вскрывался, очищаясь без ледохода: ширились и сливались промоины, майны, закраины. Того и гляди, придет верховая полая вода. Пора было уходить. И я, оставив лишние вещи, ушел налегке, пешком.
День разгулялся солнечный, ветреный, хотя обещало радио ненастную погоду и дождь.
От хутора Большой Набатов, что прячется в укрыве холмов, от воды отступив, путь мой — берегом. Слева Дон плещет волною, шуршит сизыми льдинами, справа — высоченные кручи холмов. Узкая полоса меловой гальки, белого обмытого плавника. Солнце, вода и ветер.