После столь четкой посылки читатель, естественно, ждет от автора сопоставления “знаменитой” (так характеризует ее Е. И. Орлова) статьи Недоброво “Ритм, метр и их взаимоотношения” если и не со всеми штудиями Брюсова по вопросам русской поэтики, то хотя бы с хрестоматийной его работой “О русском стихосложении”, опубликованной в самом начале XX века. Однако вместо ожидаемого сопоставления, хотя бы беглого, нам предлагается такой вывод: “...В статье Н. Недоброво (речь идет все о той же работе о взаимоотношениях ритма и метра. — А. М .) был заново открыт термин, укоренившийся в русской науке о стихе, и тем самым восполнен пробел между Коршем и учеными XX века, если следовать уже упоминавшейся формуле С. Гиндина”.
Далее. В главе II с провокативным названием “Две любви НВН” Орлова предупреждает: “две любви” не обозначают двух главных адресатов любовной лирики Недоброво: Л. А. Ольхиной-Недоброво и Анны Андреевны Ахматовой. Две любви в понимании автора — некий шифр к тайнам замкнутой души героя книги, изнемогавшей “в порывах между земным и надмирным”. Под этим углом зрения анализируется, к примеру, одно из первых нешкольнических произведений НВН — датированное 1903 годом стихотворение “Стеснилось сердце болью сладкой...”. Между тем ничего сугубо личного в данной антиномии нет: это расхожий типовой сюжет не только любовного чувства1, но и университетских заданий той поры. Вот что пишет в своих мемуарах филологический студент Петербургского университета Вл. Пяст, рассказывая об одном из “заседаний” университетского литературного кружка, на котором, кстати, “председательствовал” Недоброво, тогда еще тоже студент: “...Мне легко было „проблестеть” речью по заготовленному конспекту. В этой речи длинно повествовалось о заимствованной мной на семинарии Зелинского у Платона Афродите Урании (любви небесной) и Афродите Пандемос (любви вульгарной)...”2
Разумеется, все это — “отдельные неточности”, и если я за них цепляюсь, то только потому, что через них сподручнее подступиться к разрешению той главной мысли, на которую наводит рецензируемая книга: переводится ли на бесстрастно-объективный научный язык судьба — главное событие жизни творчеством? (С умыслом строю фразу со сдвигом — по аналогии с пастернаковским: “так начинают жить стихом...”.) И шире: возможно ли понять (и рассказать) парадоксы литературной судьбы, не сливая ее в одно с личной биографией? Особенно ежели, как у Недоброво, судьба эта, как говорится, не задалась? Для наглядности задержусь на одном эпизоде этой незадачливой литературной судьбы — двухлетней (1913 — 1915) истории “Общества поэтов”.
Собирая и систематизируя немногочисленные и крайне противоречивые свидетельства о нем, Орлова с особым вниманием всматривается в те, что высвечивают фигуру Недоброво, наконец-то осуществившего юношескую мечту о значимой внешней деятельности, о лидерстве на важнейших участках культурного строительства. Всматривается, цитирует, но... к размышлению принимает только то, что имеет отношение к “борьбе идей”, оставляя без “психологической обработки” и породившие их, и порожденные ими страсти. В результате возникает не слишком комфортная для вдумчивого читателя ситуация: необработанные факты говорят больше, чем обработанные. При всей ее “вглядчивости”, Орлова, к примеру, почему-то “не видит”, что неспособность Недоброво к крупномасштабной культурной деятельности выявили уже первые два заседания нового литературного предприятия. Пригласив на открытие “проекта” Блока (с “Розой и крестом”), следующее заседание Недоброво посвятил... обсуждению поэмы никому не известного Анрепа — той самой поэмы, которая, по иронии судьбы и с легкой руки Вл. Пяста, оказалась намертво сцепленной с “Обществом поэтов” — именем заглавного ее персонажа мастера Физы. Правда, сам Пяст на этом заседании то ли не присутствовал, то ли слушал вполуха, так как обмолвился (в мемуарах): Физа не герой, а героиня — “какая-то скандинавка”.